Soldier’s Order

Джеймс чувствует изменение мгновенно — окатывает густым жаром лицо и шею. Он видит, как темнеют глаза Капитана, как расширяются зрачки, и дыхание становится глубже, тяжелее, после рваного вздоха, чужой пульс резонирует в пластины его запястья другим ритмом — все сбилось. Джеймс облизывает разбитые губы, вдыхает замедленно, полной грудью сгустившийся перечный воздух. И собственное тело реагирует сразу, на запах, на взгляд. И в вылетевшем напрочь мозгу не остается ничего. Твою же мать, смешно даже. Не время сейчас для этого, не место. Да и сил особо нет. И это совершенно не имеет значения. Жажда убийства за долю секунды переплавилась в жажду полярно противоположную, грань между ними тонка, размыта. Размазана — чужой кровью по чужой форме. Грань между ними — несколько слоев ткани, не более. /И с той и с другой жаждой прекрасно справится нож/ Джеймс сдвигает левую руку, приослабляя давление на дрожащее горло Роджерса, прижимает лезвие плашмя к выпуклой бьющейся вене, и ведет вниз, проскабливая тонкую линию по кровавой корке. Стив перестает дышать, замирает, только взгляд мечется. Солдат чуть отстраняется, перехватывая правой рукой под поясницу, выпустив запястья, подхватив другой под бедро, оттаскивает от пролома в стене, на полметра вбок, вдавливает снова, аккуратнее, но сильнее, возвращаясь в исходную стойку, за жалкую секунду, так быстро, что Роджерс едва вдохнуть успевает. И шепчет в губы сразу же: ‘держись’, и Стив вцепляется жесткими пальцами в плечи, и следом — предупреждение, не угроза: ‘не дергайся’. И Роджерс застывает телом, взглядом, дыханием, только сердце колотится бешено. Джеймс лижет размашисто по губам, чувствуя сквозь соль и железо привкус химической клубничной отдушки, отвлекает, вылизывая горячий рот, подцепляя острием ножа шов на брючном поясе, съехавшем на крестец. Вот так, вслепую, даже не на ощупь — опасно, мельчайшая дрожь в руке, и Стив обзаведется, в лучшем случае, крайне неприятным порезом. Почти русская рулетка — так же далеко от игры. Барнс слышит, как трещит распарываемая ткань, как заторможенно и сухо сглатывает Стив. Он прорезает по шву, почти до ширинки: и брюки и белье, и по степени напряжения это похоже на перерезание провода детонатора. Лишняя кровь ни к чему вообще, и глаза у Роджерса распахнуты — темные, и зрачки пульсируют. Джеймс загоняет не нужный пока нож в стену над светловолосой макушкой. Стив отвечает высоковатым для него коротким стоном. То, что не прорезало лезвие, рвется под блестящими пальцами. Одним рывком Джеймс выдирает с мясом молнию и болт на поясе и Роджерс крупно вздрагивает, всем телом — его начинает откровенно трясти. Барнсу самому спину сводит враз, от этой картины только — его Капитана, распластанного по стене, в черном грязном кевларе, с треугольником голого паха, со стоящим, повлажневшим членом. Пиздец. Роджерс дышит с хрипом, закусив накрепко губы, прижавшись затылком к стене и скулами алеет, как девица. Выставленный напоказ, откровеннее некуда. Просто пиздец. Джеймс удерживает его только бедрами и упертой в грудь ладонью, вздернув над полом, пригвожденным к стене, как распятым. Смотрит, оглаживая взглядом с головы до ног, запоминает. И знает уже, что вот это — вспомнит всегда. Даже если снова попадет под обнуление, даже если умрет, даже если загробной жизни нет. Он будет это помнить. Стив, кажется, слишком часто сдается. В схватке с Джеймсом, каким бы ни был видимый результат, ему не победить вовек. Баки Барнс всегда делал, что хотел, брал, что хотел. Ни советы, ни благословения были ему не нужны. Даже стивову железобетонную волю, несогласную, ершистую, по другим рельсам идущую, он пригибал под себя, гладил правильно по шерсти, одной лишь улыбкой смягчал углы — умелый велеречивый манипулятор. Заветная мечта, которой Стив никогда не мог всерьез отказать. У него не было ни шанса. И сейчас эта его мечта лапает его одним взглядом так беззастенчиво и телесно, что Стив стонет. Только Джеймс так смотреть умеет, всегда умел — иметь взглядом. И как же долго Роджерс хотел, чтобы Баки Барнс так смотрел на него. Теперь это не совсем Баки, но — он смотрит. И уже от этого только мажет пьяно. Стив Роджерс в жизни не напивался, после сыворотки так вообще не может, но в этот момент он просто в никакое, до глупого, радостного согласия на все вообще. — Ты течешь, — обжег хамливым грязным шепотом Барнс, мазнув пальцем по головке члена. Всего сразу обжег: ухо, скулу, мозги изнутри, и по кишкам полоснуло запоздалым стыдом. Стив как будто на алтаре — добровольная жертва любимому грозному богу. /Я весь — для тебя, мне больше нечего тебе предложить. С тобой была моя жизнь, без тебя она кончилась. Ты вернулся теперь, и моя жизнь вернулась ко мне тоже. Я твой. Бери, сколько хочешь/. И Барнс берет. Глубокий долгий поцелуй — договор на крови, честнее не бывает, потому что губы разбиты. Солдат оглаживает ладонями по внутренней поверхности бедер, ощущения разные ошеломительно, сгребает в металлической горсти яйца, аккуратно и сильно, до еле слышной боли, все — словно одним длинным движением — принимает жертву. И глаза у него жуткие сейчас: от льдистой голубизны — только подтаявшая кромка по зрачку, и волчий голод во взгляде, целиком сожрет — не подавится, с потрохами и палыми звездами. Стив задыхается, ну просто, ну блядь. Просто взять и закончиться, вот прямо сейчас. Барнс чуть отстраняется, зажав левой рукой воротник у Стива на горле, правой — раздергивает ремень на своих брюках, молнию рвет, на хер все пошло, стаскивает с бельем на бедра, и Роджерс сглатывает незаметно, старается, по крайней мере, незаметно, потому что от острого желания облизать его член, вяжет рот. И Солдат видит, ухмыляется издевательски, кроваво так, и прижимает живую ладонь к стивовым губам. И кивает молча. Безмолвный приказ ясен предельно: Стив лижет ладонь, мокро, широко, обсасывает пальцы, теряя мозги от привкуса пороха, железа и перчаточной кожи. Барнс подталкивает коленом в копчик, подтаскивает за ворот выше, удерживая практически на весу, и, отодвинув колено, втискивает пальцы между ягодиц, размазывая слюну, поверхностно разминая неподатливые мышцы. Стив возит затылком по стене, бьется, мнет одеревеневшими пальцами шершавую ткань у Джеймса на плечах, и взвывает охрипшим в момент горлом. Барнс въезжает членом почти по сухому, резко, на полную, и цепляет зубами кадык, и захватывает ладонями задницу, и все — сразу, одновременно. Это больно, до слез, до застрявшего в гортани воздуха, это вышибает дух, и мысли, и гребаный потолок, кажется, треснул невесть с чего. Это необходимо и сладко, до плача. И черта с два Барнс дает опомниться, соль из глаз сморгнуть, вздохнуть хотя бы. С места в карьер, в бешеный темп, и рычит в горло, не разжимая зубов. И, блядь. Роджерс может только ответить тем же. Отпускает наконец джеймсовы плечи, одной рукой сгребая в кулак волосы, натягивая, чтобы точно было больно, а другой — хватает за горло, сжимает, придавливает трахею, не пытаясь отстранить, но удерживая. Теперь — честно, и кайф и боль, это не секс, это даже не бой, это один на один война. Что же, воевать они умеют лучше всего. Ни победителей, ни проигравших, ни суверенных границ. Нет этих границ между ними. Под стивовой спиной идет трещинами стена, они ее, к дьяволу, проломят и не заметят. Джеймс вдалбливает Стива в стену, с такой силой, что меловая взвесь сыплющейся штукатурки плавает туманом в воздухе, колышется в такт, оседает на коже. Он глотает пыль и стивов пульс прямо с его горла, слизывает вместе с засохшей /неизвестно чьей/ кровью — пьянеет, травится. Роджерс в его руках целиком, раскрытый донельзя, в застегнутой наглухо форменной куртке — раздетый до самого мелкого перетянутого нерва. Он цепляется коленями за бока Барнса, лодыжки скрестив на его пояснице, сжимает, болезненно на вдохе, если ребра еще не сломаны — то он дожмет. Бабская поза, ненадежная, блядская, и весь контроль у Джеймса: над телом, над жизнью, над удовольствием и болью. Власть сладка, власть над фактическим хэндлером /злость все никак его не отпустит/ — вдвойне. Стив сильный ведь до смешного, сверхчеловек до мозга костей, до паники помешанный на контроле — сейчас — отдается. Даже не до предела, уже далеко за ним. Не должны люди так доверять, так вверять себя безостаточно в чужие руки, мало того, что слепо совершенно, так еще и благодарно: спасибо, что берешь меня, вот так, целиком. Его искренность сбивает с ног. Но Джеймс держится, не очень понятно, как, но держится, и продолжает двигать бедрами, не теряя скорости. И внезапно тянет языком по стивовой щеке, царапаясь о щетину, к скуле, к им самим оставленному порезу, сдирает шершаво и мокро нежную хрупкую корочку, трет языком, до выступившей снова крови. Наутро от этого пореза останется еле видный розовый росчерк. На долю секунды колет сожалением, замешанным на глупом подростковом собственничестве: на Роджерсе хочется оставить видимый след, если не навсегда, то хотя бы на один день. Господи боже, Солдат, тебе же не пятнадцать лет. Действительно, в пятнадцать даже близко так не накрывало. Чтобы сразу всем: и ярость, и похоть, и нежность такая, что выть охота, до разорванной глотки. Стив стонет, откровенно так, в голос, в шею Барнсу, и от звучания аж живот скручивает. Он цепляет металлическими пальцами за подбородок, запрокидывает Стиву голову, вминая затылком в стену, и тот открывает глаза. Безумные, синие, и видно — по заторченному взгляду видно, как ему больно. Как ему хорошо. Ему так хорошо, что больно. Джеймс тянет его на себя, вламывается языком в безвольный соленый рот, вылизывает расплавленное, дрожащее от стонов подъязычье. Роджерс тянется судорожно между их телами, не успевает, Джеймс перехватывает за запястье, рыкнув коротко в губы. Один хрен, даже палец втиснуть между ними места не хватит. И шепчет тут же на ухо, лизнув пошло по мочке: ‘кончишь так’. Стив скулит умоляюще и бессильно, и сладко так, зажмуривается, шарит трясущимися пальцами по джеймсовой шее, по плечам, вцепляется в волосы. Он весь — дрожащий стон. Барнс поддает бедрами под другим углом, прижимая левой рукой горло Роджерса, и тот откликается внезапно хриплым оборванным криком. И стискивает коленями бока, и сжимается весь, блядь, в нем и так тесно, до фантомных ссадин, и жарко до дури. И Роджерс разбивается в секунду на это свое сиплое, словно стесанное о горло /джеймиджеймиджейми/, расшатывая этим нервные сенсоры в ладони и пальцах, и распахивает глаза, тянет взглядом к себе, как примагничивает - вся его нереальная сила сейчас в его взгляде. И все, ну правда, все. Можно даже не пытаться дергаться. И не моргает сам, взгляд-то о двух концах, и себя на тот же крюк подцепил, что и Джеймса. Барнс улыбается под растащенным взглядом, победно и широко: это работает в обе стороны, Стиви, малыш. И сжимает еще немного левую руку, знает уже: это нажатие на пусковой крючок, на кнопку взрывателя. Стив кончает долго и совершенно бесшумно, его /джейми/ оборвалось на вдохе, весь, как пережатая пружина, чуть ли не звенит. И утаскивает за собой. Все честно — если тонуть, то вместе. Оргазм накатывает с непреклонностью тяжелого бомбардировщика: беги - не беги, через секунду ты уже розовый туман, гулкая вибрация шарахает в голову, поднимается от щиколоток к бедрам, плещет из живота в горло: отовсюду, во все тело сразу. Вырубается свет. И, похоже, звук. Перебои в работе генераторов — простая причина. На самом деле — нет. Из ощущений остается запах и вес — живая жаркая тяжесть тела Роджерса в руках, его пальцы на шее, щеках, в волосах, везде — такая приятная ласка. И в ней — усталость. Джеймс перехватывает Стива под задницу, опускается на колени, прямо с ним в руках, так медленно и осторожно, как только может. Тот вздрагивает глубоко в ответ на каждое движение, и Барнс впитывает эту дрожь всей кожей, всем телом, даже кровь колеблется резонансно. Он весь — словно сам из вибраниума. Стив тычется лицом в шею, плоско мажет языком над воротом куртки, обнимает отяжелевшими руками за плечи — не держится уже, а удерживает. Как будто Солдат может куда-то деться, ну да, конечно. Все реакции медленные, гнев и похоть отгорели, пеплом осело что-то похожее на нежность. Бред. Но это она. И Барнс улыбается. Оглаживает раскрытыми ладонями стивовы длиннющие ноги, от щиколоток к голым взмокшим бедрам. Почему никто не стреляет ему по ногам? Солдат бы стрелял. Спасибо, господи и все твои ангелы, что никто не стреляет ему по ногам. Черт возьми, его бы хоть с члена стащить сейчас.