Soldier’s Order

У Стива мелко дрожат руки. И ноги. И вообще все тело, даже внутренние органы, кажется, трясутся. Не то чтобы это удивляло. Он ощущает себя тяжелым и безвольным, бескостным, спасибо, если не бесхребетным, хотя и не без этого. И, честно, ему не слишком-то хочется ощущать себя. Джеймс — намного более ценный для восприятия: испаренный гладкий жар кожи, и влажные волосы вокруг пальцев, и выпуклая жила на шее, толкающая пульс в язык, и, матерь божья, какие же огромные у него плечи. И как горячо от него внутри. Стив совсем не против остаться вот так: обернутым вокруг Барнса, насаженным на его член, вымытым изнутри, распятым и снятым с креста. Чистым. Воскресшим. Какое богохульство. Какая правда. Джеймс прихватывает живой рукой за ягодицу, треплет мягко, бодает лбом в висок. Гладит, как ладонью, хрипловатым /поднимайся/. Стив отвечает длинным стоном, прижимается теснее, цепляется клещом за плечи — это его странное /не отпущу/. Барнс усмехается едва слышно, и, удерживая под бедра, ссаживает с себя, стягивает с члена. Стив готов заскулить обиженно, и засмеяться, потому что мысль, ‘ты жестокий человек, Джеймс Барнс’ неуместна до смешного. Но тот подтягивает Роджерса вплотную к себе, и уже без предупреждения, поднимается на ноги. Откуда силы-то, ну охереть, он вообще когда-нибудь устает? Стив чуть отстраняется, блеет ‘пусти, тяжелый же’, ловит барнсов взгляд, и замолкает сразу. Об такой можно и разбиться насмерть, и даже слова против уже не вымолвить. Лучше сейчас не смотреть, да, вот так, прижаться щекой к стальному плечу, как в детстве — глаза закрыл и подумал, что спрятался. Роджерс ловит слово в своем мозгу, непривычное, не совсем понятное, как кривой перевод с инопланетного языка — ‘безопасность’. Ему в руках Призрака Гидры — безопасно. Ну приехали, ага. Стив открывает глаза на смену положения тела. Джеймс стягивает с него куртку, отбрасывает не глядя, тянет по торсу футболку, вынуждая поднять руки. Ткань прилипла к телу, присохла кроваво. Стив думает вяло, что на нем никогда не было столько крови. Его собственной здесь — всего ничего. Вместе с тканью сдирается корочка с касательного на боку, рана пустяковая, просто задело, но сейчас — больно. Джеймс приседает вдруг, тянется к стивовым ботинкам и тот отмирает, дергается, ну что за глупости! Ловит за живое плечо, бурчит ‘сам справлюсь’, и да, справляется. На кафеле босиком — зябко. Барнс принес его в ванную комнату, оказывается. Логично, да, Джейми — чудо, а у Стива мозги в пюре, в любимый Наташей смузи — набери кучу всего — и в блендер. Слово-то какое идиотское, ‘смузи’, аж зубы сводит. Водка/мартини, смешать и не взбалтывать. О, штаны в таком виде намного легче снять. У Барнса ухмылка чеширская, Стиву стало бы обидно, не будь ему по боку, не будь ему так хорошо эту ухмылку наблюдать. Теперь каждую мельчайшую джеймсову эмоцию он будет фотографировать взглядом и сохранять, насколько хватит оперативки. Он потом все это обязательно нарисует. Если повезет, то даже с натуры. Только сейчас он стоит в душевой кабине, как хер на похоронах, голый и усталый, без мыслей и сил. /Разденься/ — больше просьба, чем приказ, /больше вопрос, чем просьба/ — давай по-честному, уравняем шансы, и, если ты ранен — дай мне посмотреть. Барнс сдерживает усмешку, или еще что, щурит глаза, почти лукавые сейчас, почти теплые, и скидывает куртку с плеч. Только ее, не больше. Когда он успел натянуть обратно брюки? Тянется к Стиву, и тот отвечает движением, но нет — Солдат минует объятье, выворачивает вентиль горячей воды на максимум, постепенно добавляет холодную. Роджерс подставляет под жесткие струи руку и прикрывает глаза. Зря. Он упускает момент, когда Барнс раздевается. Он проебывает этот момент. Но не успевает толком пожалеть об этом, потому что Солдат уже прижимается к нему всем своим большим, обнаженным телом, затаскивает под душ. Вдвоем — тесно, неудобно, вода льется между их телами, на спину брызжет рикошетом холодное. Вдвоем — как нужно. Джеймс тянется Стиву за спину, щелкает крышкой, в воздух бьет тонкий яркий запах карамели и фруктовой жвачки. Роджерс оглядывается. Детский гель для душа. Рехнуться просто. У Зимнего Солдата гель для душа для малышей, без слез, сука. И Стив ржет, в голос, окончательно раздирая горло, захлебываясь тут же водой, но не может остановиться. Его отпускает. Годы мертвого серого холода стекают с него, рассеиваются в запахе жвачки и карамели. Барнс его смех принимает, как данность, отвечает мягкой улыбкой, размазывает гель по ладоням и ведет ими, обеими, боже, одинаково бережно, от стивовых плеч, по шее, вверх, прочесывает волосы, вымывая сгустки крови, пыль и костяную крошку, обводит пальцами лицо, как слепые смотрят, и проводит вниз, по горлу, груди. Стив под его касаниями, как кукла, с гиперчувствительной оболочкой поверх мокрой, тяжелой набивки. Он пуст — до краев. Он до стона полон своим освобождением. И Стив пеной стекает на пол, в ноги Барнсу, и так тоже уже было, но в этот момент — больше усталости, и прислоняется лбом к мокрому бедру. Джеймс зовет, как издали, его голос льется на голову вместе с водой. /Стив/ И Стив — все. Он запрокидывает голову, подставляет лицо воде, джеймсову взгляду, его пальцам, отшибленно наслаждаясь тем, что видит. Барнс красив, очень, всегда был, но сейчас — он ошеломителен, до благоговейного, почти религиозного ступора. Все же есть что-то, что не под силу изменить ни времени, ни смерти. По джеймсову телу течет вода /Стив течет вместе с ней/, смывая грязь и пот, и кровь. Смывая модус Зимнего Солдата. Это все — шелуха, пыль, и сотрется все, уйдет в слив, свернувшись темной спиралью. Вода уничтожает следы. Уничтожает улики. — Можно, я вымою тебе волосы? Джеймс кивает, тянет мягкие углы рта вверх. Просьба странная, но да, /пожалуйста/, да. Здесь, в этом доме их не найдут, до рассвета еще несколько часов. Очередной рассвет — очередное /успеть до/. Однажды у них будет еще один век. Барнс протягивает Роджерсу правую руку, и тот улыбается в ответ, широко и одурманенно, и проскальзывает сначала пальцами по ладони, обводя запястье, походя вычертив двойную восьмерку вдоль вздутой вены, и обхватывает предплечье, уверенно и жестко /правильно/, и поднимается на ноги, упругим красивым движением. Трется невнятно лбом о плечо, смазывает о шею улыбку, гладит ладонями, сдирая присохшую грязь. Его движения замедленны, он как будто зависает, только дышит шумно Барнсу в шею. Тот подается всем телом вслед за стивовыми руками, как звук, извлекаемый из терменвокса, слишком уязвимо и жадно, не упуская ни малейшего касания. Роджерс гладит по коже с такой нежностью, что она еле переносима, но это отзывается внутри, неясным светлым теплом, забытым летом. Растравливает ледяную корку, наросшую поверх внутренних органов. И она уходит грязной водой в жерло слива. Сейчас под руками Роджерса Джеймс ощущает себя болезненно живым, как если бы только теперь он выбрался из криокапсулы — сейчас — из холода — в жаркие объятия Стива. Это уже не поломка программы, не снос протокола, с этим Барнс уже неплохо справляется сам. Его Цель, буквально вручную, стирает из него модус, словно удаляет опухоль, словно вычищает кровь. Исцеляет его. Талый гнев стекает по коже бурыми разводами, чуткие сильные пальцы бережно смахивают с висков осколки чужих костей и ненавистной программы. Стив откатывает его до исходного кода, до того, что было до самого кода. До нуля, состояния тьмы перед первым днем творения. До яркости начальной звезды. Не кроваво-алой, но, черт побери, белой. И Джеймс откидывает голову ему на плечо, гладит улыбкой шею. Доверчиво. Он открывает горло, грудь, пах, весь открывается, целиком беззащитный перед вероятным ударом. И он знает, что его не будет. В этот момент, в руках Цели-шестого-уровня-Капитана-Америка, в руках Стива, он в безопасности. И это словно возвращение домой. Стив распутывает бережно его волосы, распутывает узлы в сознании, мешавшие, странным образом, нормально дышать. Ставит на место потерянный десятки лет назад фрагмент, деталь, которой недоставало Джеймсу для целостности — себя. И все состраивается гладко, заподлицо, разрозненные пласты его личности складываются и стыкуются паз в паз, обретшие необходимую сцепку. Как мало было нужно, чтобы стать целым. Всего лишь-то — человек. Барнс перехватывает стивовы руки, разворачивается в тесной душевой, грудью к груди, чтобы в глаза смотреть. Слова толкаются в горло, в язык, и, бог свидетель, убивать намного проще. У Роджерса взгляд обеспокоенный и все еще темный, так смотрят на приближающуюся грозу, с тревогой и восторгом, и Джеймса окатывает изнутри такой нежностью, что он едва ей не давится. — Ты — самое ценное, что было у меня в прошлом. Так случилось, что ты — единственная ценность, что есть у меня сейчас. — В этот раз определение прошлого Баки Барнса, как собственного, дается легко. — Так останься, — просит Роджерс шепотом, и непроизнесенное /со мной/ впечатывается под касанием горячей стивовой ладони в левую лопатку. Остается гравировкой на металлической кости. — Я вернусь, — отвечает Барнс, оглаживая блестящими пальцами скорбно опущенные углы кукольных губ, — я исполню твой приказ, Капитан. И это не обещание, нет, намного сильнее. Это /так будет/, /так уже есть/. Это прозвучавший выстрел. Пуля ушедшая по траектории. Кто твоя цель теперь, Солдат? Он смывает пену с тела Стива, гладит, еле прикасаясь, прочерки пулевых на боку, и даже почти не злится. Это уже не нужно. Все мертвы. Роджерс не сопротивляется, следует как привязанный, пока Барнс ведет его до своей кровати. За руку — надежнее, чем на цепи. На деле же, вести и вовсе не нужно, Стив пойдет сам. Глупый бруклинский мальчишка. Пары часов на сон должно им хватить. Война никогда не кончается.