Второй шанс

Остаток пути они протряслись в автобусе. Интегра настояла на этом, а Алукард покорно склонил голову. Единственное, о чем он попросил самым категоричным тоном — донести Госпожу до остановки на руках. С этим не спорила уже Интегра, бессильно прислонившись к его твердому, но по-своему уютному плечу. В автобусе она тоже жалась к Алукарду. Ее трясло от холода и… жалости, наверное. Ей отчего-то очень хотелось обнять Алукарда и молча подержать его так, пообещать, что теперь-то уж все точно будет по-другому. Все будет хорошо, она настаивает на этом. Она пролежала на траве какую-то минуту, как сказал ей вампир, когда она пришла в себя. Он говорил это с благоговением и держал ее на руках так трепетно, будто она была плащаницей господней. Он сказал, что если бы она пожелала, эти призраки могли бы тут же обрести плоть. Они могли бы приволочь к ней Уолтера оттуда, где он был. Они могли бы швырнуть его к ее ногам. Но они услышали ее молчаливый приказ и просто донесли Хозяину о месте, где Уолтер находился. По счастью, рядом с кладбищем была таксофонная будка, а в ней сохранился справочник, привязанный к полке стальным жгутиком. Оказалось, что добираться им в сторону порта, почти час, если поймать редкий ночной автобус. После всего пережитого Интегра решила пожертвовать этим часом. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями и… и кое о чем спросить Алукарда. — Ты кое-что сказал, — тихо произнесла Интегра уже после того, как Алукард предъявил ушедшему в другой конец салона кондуктору пустую ладонь вместо билетиков. — Про тебя и… и про папу. Без слов поняв ее вопрос, Алукард опустил голову. Она видела, как тяжело ему говорить об этом. Он словно отрекался от Господа. — Не мне судить моих Хозяев. Ваш отец был самым отважным, самым бесстрашным человеком, которого я знал. Твердости его воли, его радостному безрассудству можно было посвящать оды. Он был свиреп в своей борьбе за правду, но презирал жестокость, презирал даже себя за нее, себя — пуще всех прочих. Я могу лишь предположить, что именно это стало причиной. Он так и не решился на это, Госпожа, — обернулся к ней Алукард. — Он так и не смог разделить со мной… меня. Пожалуй, так будет сказать вернее всего — я не могу описать это словами, но вы чувствовали это сами. И — нет. Не это стало причиной тому, что… — Я знаю, — слабо улыбнулась Интегра. — В подвал ты попал не поэтому. Просто однажды ты угнал его трофейный самолет, который долго-долго стоял на заднем дворе нашего особняка, хранился там как памятник прежним великим временам. А поскольку пилотировать ты не умеешь вовсе, ты его разбил о его же личный вертолет на площадке. Это переполнило чащу его терпения, ведь прежде у тебя и не такое случалось. Например, ты угнал где-то танк и протаранил им казарму, где жил его любимый племенной сеттер. Внимательно ее выслушав, Алукард улыбнулся очень неожиданно, как-то… по-настоящему. По-человечески тепло и даже радостно. Он прекрасно понял, что хотела сказать ему Интегра: «Плевать я отныне хотела, почему ты попал в подвал, давай придумаем еще десять тысяч причин этому и будем соревноваться друг с другом, у кого анекдот получился смешнее». — Могу я позволить себе догадку? — едва слышно спросил он. — Валяй. — Вы и не хотели знать ответ на этот вопрос. Не так ли? — Ты прав. Почти. Ну, то есть, — замешкалась Интегра. — Это было просто любопытство. Как когда смотришь на человека в толпе и думаешь «а где он добыл такой смешной пиджак?». Проскальзывает за секунду. — Я могу спросить вас, — подрагивающим, будто от волнения, голосом спросил Алукард, — чем я обязан такому… доверию? Он выдохнул это слово так, как не смог бы произнести человек. В будущем Интегра будет иногда задаваться вопросом: неужели все подростки так опрометчивы в своих симпатиях, так легковерны? Но разве она хоть раз об этом самом доверии пожалела? — Когда я тебя разбудила, что-то произошло между нами, — серьезно ответила ему Интегра. — И ты спас мне жизнь, но… но вот это, произошедшее… оно важнее. Я чувствовала его все время. Понимаешь? Алукард торжественно кивнул. И более они не заводили разговор о тех событиях, Интегре достаточно было того, что он знает, чувствует ее, как она чувствует его. С того самого дня мысли их и чувства начали сращиваться окончательно, но об этом Интегре лишь предстояло узнать в будущем. — Что вы намерены делать? — спросил Алукард деловито. — И как я могу вам помочь? Интегра вяло пожала плечами. Это могло быть расшифровано примерно как «посмотрим по обстоятельствам». Она дышала на холодное стекло и кончиком мизинца чертила по нему пятиконечную звезду. После всего случившегося, после новых откровений… как могла она знать? Она увидит все в глазах Уолтера и тогда решит. Нужную улицу они нашли довольно быстро, в поисках дома пришлось поплутать мимо однообразных замусоренных улочек, забитых покосившимися однотипными домишками, которые временно возводились для работников рыбного цеха. Цех снесли, а домишки, почти опускавшиеся одной своей стеной в бурную реку, остались. И даже в этот поздний час там кто-то шумел. В отдельных квартирках гремел рок-н-ролл, голосили пьяные без повода мужчины, кто-то дрался. Кричали маленькие дети. Нужный дом был самым неприметным, самым сереньким из всех. Три этажа, плешивая черепичная крыша, выбитые стекла на первых этажах и похабные надписи на двери в подъезд. Ее не пришлось даже взламывать — она была распахнута им навстречу, подъездное нутро дышало им в лицо обычным смрадом нищеты и обреченности. Но после всего пережитого за вечер это меньше всего пугало Интегру. Она подобрала юбку и перешагнула какого-то загулявшего работягу, устроившегося лицом в ступеньки, и принялась подниматься на последний этаж. Обострившимися своими чувствами она понимала, что Уолтер выбрал квартиру на самом верху. Ведь крышами уходить проще всего, если… «В этот раз я доведу дело до суда, — вдруг мелькнула у нее мысль, — я не хочу становиться в чьих-то глазах тираном-самодуром». Она замерла перед левой дверью. Поцарапанная ножом, ветхая, она слегка покосилась в дверном проеме, через щель верхнего косяка слабо сочился свет. Сердце ее заныло в груди: она понимала, что вот оно. Его обиталище. Он здесь, призраки Алукарда не могли ошибаться. И те долгие секунды, что она собиралась для кивка Алукарду, были одними из самых страшных в ее жизни. В эти секунды Уолтер раздвоился, стал для нее одновременно врагом и другом, предателем и человеком, заменявшим ей дедушку. Он был жив и мертв для нее, и горькое торжество раскрытого предательства теснилось в ней вместе с горем, которому не хватало места в ее худеньком теле: опять, в который уже раз за эту отвратительно долгую ночь, слезы постыдно засочились у нее из глаз. Она не могла решиться долго. Ей показалось на долю секунды, что она готова — именно тогда она кивнула Алукарду. А когда в его руке хрустнула дверная ручка, развалилась на куски… Нет, не была. Не была, не была, черт возьми! Ей захотелось развернуться и убежать, кубарем скатиться с лестницы, вырваться на улицу и бежать, спасаться от правды! Лучше всего, если бы Уолтера просто не было в этом доме! Лучше всего, если бы он просто умер! Господи, как же было бы счастьем просто оплакать его труп, просто воздать ему все полагающиеся почести! Но он был жив. Это его голос Интегра, приросшая против своего желания к месту, слышала из недр темной комнатушки, из глубины этой вонючей квартиры на задворках Лондона. Он стонал. Болезненно, протяжно, с кровью в сиплом голосе. И это не Алукард был тому причиной — ведь он все еще стоял рядом с ней, последний рубеж ее самообладания, единственная причина, по которой она не сбежала тут же. — Уолтер? — спросила Интегра холодным голосом, не сразу поняв, что это она говорит так внушительно, так низко. — Это ты? В ответ она услышала еще один стон. Теплая, оглушающая волна облегчения будто окатила ее с голову до ног. Интегра сорвалась с места и ринулась в комнату, отчаянно стуча тяжелыми ботинками, задыхаясь от накатившего волнения и всего произошедшего и открывшегося ей за эту ночь. Стон Уолтера, надсадный и тяжелый, был для нее самой сладкой музыкой, а увиденное ею… — О, Уолтер!.. — почти разрыдалась Интегра. Все сомнения были отринуты прочь, все страхи забыты. Ее душа пела от счастья, хотя сама она задыхалась от слез, пытаясь одновременно утереть их и найти где-нибудь нож. Уолтер Долленз лежал у ее ног — как она и хотела, как предлагал ей Алукард. Он был крепко избит: волосы его запеклись от крови, лицо было заплывшим, синим, строительные стяжки впились в его руки и ноги, выкрученные за спину в самой нелепой позе, а рот ему закрывала какая-то вонючая тряпка. Полминуты спустя Интегра баюкала его голову у себя на коленях, целовала его в лоб, наклоняясь низко-низко, и обещала ему, что все, все теперь будет хорошо. От счастья она забыла даже об Алукарде, который замер в углу комнаты внимательной тенью. И пристально, не мигая, смотрел за всем происходящим.