Последний знак

      Шершавые пальцы неприятно скребли потемневший пергамент, который почти сыпался от времени. Свиток пролежал в безмолвной темноте последний десяток лет, с того самого момента, как к нему прикасались те же руки монаха. Сейчас, однако, над ним уныло плавился воск свечи, оберегая чернила от жестоких солнечных лучей.       — Чем дольше я живу, — пробормотал монах, ведя руку вслед за взглядом, — тем больше понимаю создателя. — его ладонь остановилась на начале, подчёркивая падающей от руки тенью первые иероглифы.       Духи наполняли все живое. Питали землю, вздымали волны в морях, разгоняли облака и сгущали тучи. Они потрескивали в огне, который люди зажигали в ночь, пылились в земле под их ногами, когда они ходили, витали в воздухе, которым они дышали.       Воля духов так окрепла, почти одушевлённая силой тех, кто им поклонялся, что обрела сущность. Но населяющие землю ками, шелестевшие в траве, были частью общего порядка. Чем-то удавалось управлять, но было и нечто высшее, чему они подчинялись.       Старик, долго молчавший, после последней фразы громко закашлял, хватаясь за грудь, чтобы погасить боль. Он недолго посидел так, разглядывая желтую от времени бумагу. С виду она был такой же старой, как его кожа. Монах снова провёл ладонью над текстом и вернулся к чтению.       Высшие силы должны были позаботиться о земле. Следить, чтобы трава, воды, земли, даже небо могли откликнуться на зов тех, кто в них нуждался. Так духи обрели больше сил, стали видимыми для взгляда.       — И в конечном итоге начали разрушать то, что сами же и создали, — недовольно фыркнул монах. Он читал эту легенду уже не меньше десяти раз. И с каждой новой попыткой разобраться в этом тексте, он все больше и больше раздражался, видя в старых чернилах вечные истины. — Даже нечто без формы, цвета, тела и желаний, становится подвластно мелочным людским устремлениям… — проворчал старик, грузно выдохнув. Воздух, будто царапая глотку, шерша вырвался наружу, отчего пламя таявшей свечи сильно покачнулось. Возраст не сжалился над его телом: даже горы и свежий воздух не имели власти над временем.       «Власть над временем есть только у них» — подумал монах, возвращая глаза к тексту.       Рождать и взращивать, сохранять покой и приводить в подвижность, претворять в земле и претворять в небе. Вода порождала дерево; дерево кормило огонь; огонь предавался земле; земля формировала железо; железо возвращалось к воде. Им предназначалось хранить хрупкий баланс всего сущего, дополнять и существовать в гармонии противоположностей. Но земные ками забыли о своём долге и обратились в послушников другой веры.       Люди земли верили в ками и наиболее усиленно молились им тогда, когда нуждались в помощи. А больше, чем во времена войн за власть, люди не нуждались в помощи, пожалуй, никогда.       Воины омывали кровавые руки в реках, молясь и воздавая дани воде. Они укладывали оружие на землю, которая, принимая его в свои объятия, пропитывалась чьей-то смертью. Деревья шелестели, чтобы скрыть одну враждующую сторону от другой, а огонь горел, чтобы жечь павших.       Ками, которые должны были служить миру, стали рабами войны. Поначалу невольными, но спустя время духи сами бросались друг на друга, ветром пролетая впереди войска, дождем проливаясь на противников. Они стали такими могущественными и получили столько веры, что обрели плоть и кровь.       — И дуновение ветерка, которое ласково будит путника утром, однажды на рассвете стало генералом, — покачал головой монах. Эта часть легенды была загадкой во времена его молодости. Но сейчас, на закате жизни, он, наконец, смог понять.       «Легко быть святым, сидя на горе Тайшань. Гораздо сложнее оставаться святым, сидя на базаре».       Вера и молитвы дали ками тела. Они вместе с войском надевали броню, брали в руки оружие, неслись в бой. Вместо того, чтобы помогать рассвету, двенадцать духов, обязанных сохранять баланс, сеяли ещё больший хаос. Они были духами, а потому каждую смерть ждала новая жизнь. Время не было властно над ними.       Круг порождения обернулся в бесконечное взаимное преодоление. Все чаще вода тушила огонь, огонь плавил железо, железо разрушало дерево, дерево иссушало землю, а земля засыпала воду.       И были эти духи жестокими воинами. Ведомые любовью к тем, кто молился им, они проявляли поразительную безжалостность к тем, кто молился другим.       Вновь и вновь умирая на поле боя, они учились сражаться на собственных смертях. И с каждой новой жизнью ками все более ловко махали мечами и все более свирепо рубили головы: порой даже друг другу.       Вражда захлестнула каждый сантиметр почвы.       — Так не могло продолжаться вечно — вслух огласив собственные суждения, монах кивнул. Он поднял глаза в самый верх текста и вновь перечитал одну из первых фраз.       «Высшие силы должны были позаботиться о земле».       Ками забыли о заботе и окунулись во вражду. Но были силы выше, которые помнили об их изначальном предназначении. Не все могущество могли воплотить в себе ками земли, железа, воды, дерева и огня.       И чтобы прервать цикл войн, который как огниво разгорался под мехами позабывших обо всем ками, высшие силы забрали их память.       Монах усмехнулся. Он любил этот момент. Десяток лет назад, когда он читал этот текст в предыдущий раз, ему это показалось странным. Но сейчас он понимал: дух не рядовой клерк. Его невозможно просто уволить, как плохого работника. Не существует начальника, который может лишить их сил, но существовали другие небесные, властные над их памятью.       Так земные ками потеряли предыдущие жизни и воспоминания о них после перерождения. Они обретали понимание своей сущности, когда приходила их очередь в цикле. Ежегодно один из них становился покровителем года. Рождаясь в семье людей, до двенадцати лет они росли как все дети. Но в день, когда наступал их год, они осознавали свою самость. И только.       Со времён войн эта память была их единственным подарком: мечи, вражда, сотни битв и имена генералов были позабыты навсегда. Так, даже если ками вновь откликались на зов и вставали в ряды войск — умерев на поле боя, они начинали жизнь с чистого листа.       Земные ками навеки обрели плоть. Они болели, чувствовали боль и истекали кровью так же, как все люди. Являясь людьми лишь отчасти, они не утратили своих божественных сил полностью. Ранить их было непросто. Но это было возможно — их душа, как и души всех людей, была покрыта кожей.       Шли годы, одно столетие сменялось другим, и вера людей в них иссякла. Духи уже не откликались на зов так часто, как раньше, и не были такими свирепыми и сильными воинами, как в своих предыдущих воплощениях. Зачастую это были просто дети, не всегда доживающие до тринадцати лет.       Люди стали молиться другим богам.       Духи, которые за них сражались и за них умирали, потеряли всё.       Ками, некогда возглавлявшие войска, остались в памяти только как духи-покровители. Двенадцать сильнейших воинов обрели воплощение в изображениях животных, каждый из которых считался символом приходящего года.       Монах вздохнул. Те, кто забыли о собственном предназначении во имя молитв, стали жить как обычные смертные. Наказанные за безрассудство тем, что потеряли часть самих себя — важную часть, они как все люди ходили по земле.       — Что могла бы дать им память? — вскинул бровь монах, по детской привычке почёсывая облысевший затылок. — Ярость, которую они потеряли вместе с ней? Или нечто большее?       Ответа на этот вопрос у него не было.       Он аккуратно свернул пергамент и поднялся со своего места. Текст легенды стоило вернуть туда, где он впервые нашёл её — к святилищу храма.       В обычно морозных горах прихожан мало, а уж в мелком и не блещущем убранством храме и того меньше. Изредка сюда забредали местные или туристы, которым хотелось разведать место для красивых съёмок. И те и другие возвращались домой разочарованными. Никаких красивых резных ворот торий, никаких стен, увешанных множеством табличек с просьбами к богам, ничего яркого и туристического здесь не было. Да и монахи, которых можно было пересчитать по пальцам, вежливостью не отличались.       Старик грузно выдохнул, переступая порог к святилищу. Он поднял глаза от пола и заметил, что погода на улице свирепствовала сильнее обычного. Сквозь колонны с изображениями двенадцати животных-покровителей задувал почти шквальный ветер, предвещая бурю.       Монах посмотрел на те колонны, что стояли в центре, обычно служа проходом для редких посетителей. Слева он увидел изображение кролика и усмехнулся, вспомнив девчонку, которая недавно приходила в храм. Она казалась до того беспардонной и нахальной, что своим поведением ей даже ненадолго удалось скрыть внутреннее волнение, пока она расспрашивала о животных-покровителях.       Не найдя ответы на все вопросы, которые её беспокоили, девчушка просто ушла, и монах махнул на неё рукой. Но сейчас, взглянув на колонну, подумал, что она и впрямь была похожа на этот рисунок.       Старик улыбнулся, воскресив в памяти вздёрнутый нос, нахмуренные тонкие брови и скорость, с которой она послала подальше все его старческие советы.       Он перевёл взгляд на изображение дракона и вздрогнул, когда молния сверкнула так близко к фигуре, что, казалось, попала в самое основание колонны. Сразу после неё последовал раскат грома, принёсший с собой первые капли надвигающегося ливня.       В этот же момент старик заметил под колонной две фигуры. Один из них в довольно беспардонной манере указывал пальцем прямо на него. Когда старику удалось рассмотреть его лицо, то снаружи вновь ударила молния, освещая чёрные вьющиеся волосы. Молодой человек стоял недалеко от колонны с изображением дракона.

***

      — Чёртовы ступеньки… — усилием воли преодолев последнюю ступеньку, Шисуи поравнялся с Итачи, которому длительное восхождение явно далось без особого труда. Сам Шисуи, тем временем, согнулся пополам, уперевшись руками в колени. Здесь совершенно точно не хватало фуникулера, потому как подниматься по витиеватой крутой лестнице ввысь на своих двоих было абсолютным кощунством. — Идиотская… была идея, Итачи… — он вымученно хватал воздух, пока не насытился полностью, и, вытерев со лба пот, наконец, распрямился. — Пора признать…       — Не надо было бросать тренировки — задумчиво протянул Итачи, с интересом рассматривая большие каменные колонны, с двух сторон расходящиеся от мощеной дорожки в полукруги. Ответные слова застыли на губах, когда Шисуи прошел вслед за братом в самый центр своеобразной колоннады.       Освещенные лунным светом, четное количество каменных изваяния стояли лицом к вошедшим, образовав круг. Шисуи взглядом пересчитал каждую, с торжественным чувством благоговения находя в их изображениях то особенное место, к которому они проделали долгий и утомительный путь. Статуи представляли собой двенадцать колонн, по шесть справа и слева, между которыми через площадь протянулась каменная дорожка, какие обычно выкладываются в домашних садах. Местами плиты были сколоты и под воздействием времени утопали в землю или скрывались под проросшей травой, но все еще сохранили вид отличительной тропинки. Статуи же выглядели наподобие тотемов с вырезанными барельефами разных животных на их каменных поверхностях.       Круглая площадь была пронизана несказанно древним, мистическим таинством, которое хранило в себе все те тысячелетия, что скрывалась высоко в горах среди буйной лесной растительности летом и сверкающих снежных покровов зимой.       Сильный ветер пролетал между ними с мелодичными свистом, и благодаря этим звукам можно было отдаленно представить, как природа наигрывала на флейте ведомый только ей мотив. Шисуи перевел взгляд на пятую по счету колонну справа, рассматривая барельеф змееподобного существа. В передних лапах с тремя когтями оно держало пламенеющую жемчужину, его длинный чешуйчатый хвост вился по кругу камня, а морда, с раскрытой зубной пастью, длинными усами и острыми оленьими рогами, смотрела прямо на него. Не сложно было догадаться, что это почитаемое мифическое существо — дракон.       Пока Шисуи всматривался в детали, его не покидало отчетливое предчувствие грядущих секретов, с которыми они столкнутся здесь. Еще у подножья длинной лестницы, когда их ноги переступили границу растянувшейся между деревьями веревки симэнава, он сразу ощутил, что это место — священное средоточие божественного пребывания. Каждая молекула воздуха здесь была пропитана чем-то сакральным, могущественным и вековечным, берущим свое начало еще во времена зарождения всего живого.       Возможность раскрыть эти тайны, или хотя бы узнать толику новой информации, что могла бы помочь им дальше, тянущим соблазном поселилась внутри, и противиться ей Шисуи не собирался. Он прикрыл глаза и глубоко втянул носом влажный травянистый аромат, ощущая, как каждый сантиметр его кожи с наслаждением отзывается на хаотично гуляющий ветер, на редкие капли дождя, на шелестящие звуки листвы. Разумом понять было невозможно, поэтому Шисуи полностью обратился во внутренние ощущения.       Священная земля пробуждала в груди приятное спокойствие и умиротворение. Будто его тело и дух слились с природой в единое целое, и не существовало больше ни времени, ни пространства; словно бы он синхронизировался со всем органическим и неорганическим окружением. Шисуи на мгновение замер, боясь разрушить печать просветления, что ненароком заставила его окончательно укрепить понимание того, кто он такой на самом деле. Он и не забывал, но никогда до этого не придавал большого значения своей важности. Впрочем, как не придавали этому значения и другие. Он повернулся к Итачи, обращая внимания, что и тот зачарованно разглядывал вторую колонну по его стороне, обходил ее покругу, бережно касался пальцами высеченных рытвин.       — Видок у тебя подбитый — подходя ближе к Итачи, Шисуи окинул взглядом точно такой же барельеф с вырезанным крупным и мощным быком, один рог которого изрядно раскрошился, оставляя на своем месте глубокие, обточенные временем, ветром и снегом сколы.       — Представь сколько им веков, — проигнорировав шутливую ремарку, Итачи отступил на несколько шагов, не сводя взгляда с когда-то выточенной руками людей горной породы. — Удивительно, что они вообще еще сохранились.       Священное место и правда выглядело пустующим и давно заброшенным: полуразрушенная лестница, по которой они поднялись сюда; неухоженная дорожка, вся заросшая травой; между статуями стояли поросшие мхом торо, которые явно не зажигали уже очень давно. Однако сказать, что место безжизненно было нельзя. Складывалось ощущение, будто само слово «жизнь» обрело свое значение здесь, в этом многовековом, неподвластном обычным человеческим законам зарождения мира месте.       — С божьей помощью — хохотнул Шисуи и коснулся холодной каменной кисточки бычьего хвоста, чувствуя, как под пальцами трещина на выпуклом изображении разъехалась, и маленький кусочек упал ему под ноги. Он быстро одернул руку, смазывая пыль с подушечек среднего и указательного, и перевел взгляд на Итачи. Тот смотрел на него с поджатыми губами и прищуренными глазами.       — Решил и без хвоста оставить?       — Хотел прикоснуться к истории! Кто ж знал, что хвостик такой хрупкий — Шисуи почти разразился очередным смехом, когда сильный порыв ветра выбил из-под носа весь воздух. Повернувшись спиной к потоку, он жадно схватил ртом утерянный кислород. Хмурые, свинцово-серые тучи потянулись по небу вслед за буйным воздушным порывом и перекрыли небесный свет своей тяжестью. За спиной сверкнула молния. Вспышка от нее оказалась так близко, что Шисуи сначала решил, что ослеп от резкого белого света в глазах. Через несколько секунд пророкотал гром, и деревья с трепетом зашумели в ожидании дождя.       Вслед за редкими крупными каплями, с неба полетели другие, уже более частые. Они ледяными иглами прошивали пространство, врезались в лицо, с шумом ударялись о резные плиты каменной дорожки, отскакивая мелкими брызгами в стороны. Перенасыщенный влагой воздух обрел густую массу и с трудом пробирался в легкие, своей духотой оповещая, что вот-вот на землю плотной стеной обрушится ливень. Шисуи поднял взгляд в черное небо и жалостливо нахмурился, рукой стряхивая влагу с курчавых волос.       — Не хватало еще промокнуть до нитки в этих горах.       — Не сильно-то вы с Саске отличаетесь в желании поворчать. — Итачи рассмеялся на возмутительный оклик за сравнение с заносчивым младшеньким. Его длинная челка уже мокрыми слипшимися сосульками облепила лицо и, вытащив руки из рукавов кожанки, Итачи накрыл ею голову от холодных капель, стремившихся залить глаза. — Ладно, давай поищем укрытие.       — Смотри, там кто-то стоит — соорудив из ладони своеобразный навес над бровями, Шисуи второй рукой указал вдаль.       Увлеченно рассматривая круглую площадь с тотемами, они не сразу обратили внимание, что пролегающая дорога паломников вела к небольшому хайдэн с остроконечной двускатной крышей с загнутыми вверх краями. Очерченная льющимся слабым светом свечей внутри зала, в проеме дверей стояла маленькая, немного сгорбленная фигура, облаченная в белоснежное кимоно и штаны хакама. Коротко переглянувшись, Шисуи и Итачи рванули вперед, шлепая ботинками по стремительно утопающей в воде дорожке. Приближаясь к павильону поклонения, Шисуи с удивлением заметил, что вместо привычных для храма комаину в форме львов или собак, здесь у входа стояли две скульптурные стражи в виде драконов.       Оказавшись под крышей, им удалось лучше рассмотреть монаха, который обменивал их вопросительные взгляды на лёгкое презрение за неуважительное отношение к святому месту. Он сильно хмурился, отчего его кустистые седые брови почти закрывали глаза. Монах с ног до головы долго осматривал их, пока, наконец, не произнёс:       — Необычное время вы выбрали для посещения храма, — его взгляд задержался на лице Шисуи, который, не глядя на старика, стирал с лица дождевые потеки и не обращал никакого внимания на грубые оттенки в словах.       — Простите за внезапное вторжение — Итачи, скинув куртку обратно на плечи, тут же склонился перед монахом в почтительном приветствии. Его длинный хвост от мокрой тяжести соскользнул с плеча и болтался в воздухе, оставляя на полу крупные капли. — Шисуи! — прошипел Итачи сквозь зубы и, не поднимая корпуса, скосил взгляд на брата.       — Что? — смотря в ответ, Шисуи изогнул бровь и ладонью смахнул со лба остатки дождя, а после растрепал волосы, брызгая водой во все стороны.       — Ками-сама, мы же перед священником — потянувшись рукой, Итачи дернул его за ворот куртки вниз. Шисуи фыркнул, лениво склоняя только голову.       — Вероятно, вам что-то нужно? — переведя взгляд на Итачи, монах стал полностью игнорировать присутствие Шисуи в зале, намереваясь общаться только с тем, у кого есть хоть немного манер.       — Так и есть, — распрямившись, ответил Итачи, создавая паузу между фразами. Они не думали, что встретят кого-то здесь, да ещё и в такой час. Но не воспользоваться моментом было бы глупо. — У нас есть несколько вопросов, — он снова замялся, стараясь как можно аккуратнее подбирать слова. — и мы надеялись, — Итачи провёл рукой по щеке, избегая сурового взгляда монаха. — что найдём здесь ответы.       — И что именно вас интересует? — осведомился старик, всё так же внимательно изучая лицо Итачи.       — Это место ведь не похоже на обычные храмы? — встрял Шисуи, начав разглядывать зал, в котором они стояли. Помещение с бамбуковыми стенами выглядело обветшавшим и запустевшим на несколько сотен лет. Не было ни расписных иероглифами фонариков, ни табличек с религиозными изображениями или надписями. Потемневшие деревянные перегородки стен кое где сменялись на более светлые и свежие дощечки. Если бы не сундучок для пожертвований, как влитой стоящий у стены напротив, и висящий над ним колокольчик, Шисуи ни за что бы не поверил, что когда-то люди приходили сюда молиться.       — Верно, — проследив за взглядом Шисуи, старик чуть отвернул голову от вошедших. — Он был построен много веков назад и чудом уцелел. Вы могли заметить, как исказились фигуры животных на входе. Думаю, раньше они выглядели внушительнее. — старик по-доброму улыбнулся, будто впрямь мог вспомнить внешний вид храма, который был построен задолго до того, как родился он сам. — Да и в храме было больше служителей. Если верить легендам, в те времена люди больше верили в духов, которые олицетворяют символы года. Древние люди молились им, как современные молятся господу.       Монах говорил так складно, что казалось, будто он пересказывал эти слова из раза в раз, как вызубренную приветственную брошюру для посетителей. Если бы не интерес, который излучали его глаза, пока он говорил, можно было подумать, что его вовсе не заботят все эти давние сказки.       — Хотите сказать, кто-то мог молиться духу змеи? — Шисуи не удержался и чересчур пародийно закатил глаза, когда на ум пришёл нахохлившийся пятнадцатилетний Саске, который не сумел с достоинством принять очередную шутку старшего брата.       — Почему нет? — удивился старик. — Этот храм построили для поклонения дракону. Но, если рассуждать логически, то могли быть и храмы, построенные для остальных зверей. В конце концов, здесь есть фигуры их всех. — монах указал рукой за спины молодым людям, возвращая их внимание на пантеон у входа.       — И что же стало с остальными храмами и последователями этой веры? — полюбопытствовал Итачи, возвращая уставший старческий взгляд на себя. Он пытался заставить священника говорить как можно больше в надежде на то, что из его слов может проясниться ситуация с болезнями, которые охватывают города Японии одна за другой. Сам того не осознавая, старик уже рассказал им нечто важное. Ни Шисуи, ни Итачи до этого момента не знали, что раньше их духам поклонялись.       — Некоторые храмы унесло время, — пожал плечами монах. — Священные предания говорят, что люди утратили веру, которая когда-то заставила местные поселения их воздвигнуть. Камень не может сам себя оберегать. Для этого нужны монахи и прихожане. — с нескрываемой скорбью в глазах, он осмотрел пустующий, но при этом довольно чистый зал. — Этому месту всего лишь повезло чуть больше.       — А последователи? — не унимался Шисуи. Он понял, к чему ведёт брат, и теперь тоже тщательно следил за каждым словом старика.       — Ходят по земле, даже не подозревая, кому однажды молились их предки. — ответил священнослужитель, чуть усмехнувшись. Он находил забавным, что на самом деле почти все люди — потомки тех, кто воевал, за победы воздвигая храмы духам, которым сегодня приписывали изображения милых зверушек. — Существует сказание, что во времена сотворения мира духи и люди были ближе, чем кажется: ходили по одной земле и дышали одним воздухом. Духам не просто молились — их можно было взять за руку. И двенадцать могущественных ками, обретших кровь и плоть, вели за собой целые кланы. Первые люди… семьи, города и их правители поклонялись одному из двенадцати ками. Они оберегали не просто приходящий год, как в это верят сейчас, — старик фыркнул, не сумев скрыть внутреннего разочарования потерей веры. — Это были почти феодалы, но власть их была не над землёй, а над душами людей.       — Получается, — подытожил Итачи, — что все мы — потомки тех, первых людей, — на самом деле связаны с этими духами? — он переглянулся с Шисуи, наконец сумев сложить в уме свитки, апокалипсис в городских больницах и их самих.       — В определённом смысле да, так и есть. — подтвердил монах. — Не думаю, что эта связь может считаться чем-то материальным, — усмехнулся он, заметив искреннее удивление на лицах молодых людей, — Но если мы не видим чего-то — это не означает, что оно вовсе не существует.       — Забавно, что сами они этого не помнят… — мрачно подметил Шисуи, тут же поймав на себе острый взгляд Итачи, сигнализирующий, что эта фраза несла в себе слишком много значения.       — Что, простите? — удивился старик. Он не успел ничего рассказать про память, которая была отобрана у духов в качестве способа усмирить их гордыню. Да и отыскать такую информацию где-либо, кроме свитка, который монах сейчас держал в едва подрагивающей руке, было невозможно. Девчонка, что заходила к нему ранее, задавала похожие вопросы. Тогда он посчитал её излишнюю осведомлённость совпадением.       Итачи и Шисуи напряглись, не желая снова оступиться в своих словах.       — Люди, — нашёлся Шисуи. — Они ведь этого не помнят. — он скрестил руки, чуть улыбнувшись, чтобы отвлечь мысли монаха.       «Они?» — пронеслось в мыслях старика. «Не мы?»       Та девчонка тоже отделяла себя от людей.       Седые брови монаха напряженно свелись к переносице и он опустил взгляд на свой широкий рукав белоснежного кимоно, под которым сухая старческая рука крепко сжимала пергамент с легендой. Священник оцепенело всматривался в хлопковую ткань и, если бы не слабо вздымающаяся грудная клетка, Шисуи бы решил, что старик откинулся прямо так, превратившись в неподвижную статую. Он уже успел сложить пальцы для звонкого щелчка, чтобы вывести старика из кататонического ступора, когда тот прохрипел тихим голосом:       — Столько лет своей жизни отдать служению вере и не носить в себе хоть каплю даже на закате жизни? — направив вопрос неизвестно кому, монах оттаял и медленно поднял голову, влажными глазами рассматривая два молодых лица перед собой. Будто скрупулёзно изучал их, чтобы навеки сохранить образы в памяти. В его взгляде читалось неподдельное облегчение, словно тщательно скрываемая истина наконец разоблачила себя и он смог ее узреть.       — Вот, — старик протянул руку и, разжав дрожащие пальцы, открыл перед Шисуи и Итачи начало древнего текста. Он выучил эти слова наизусть и подумал, что мог бы запросто переписать их в случае, если эти двое испортят пергамент. — Думаю, вам стоит это прочесть.       Итачи аккуратно забрал исписанные выцветшие листы бумаги из рук старика и уважительно поклонился ему.       — Недавно мне задавала похожие вопросы одна девчушка, — признался монах, чуть сощурившись, когда память подбросила недовольно надутые щёки. — будет хорошо, если потом вы передадите этот текст ей. Она живёт ниже, в городе у подножья. Её фамилия Оота. Имени не знаю, потому что не назвала. — хохотнул старик, вспомнив, как она всеми силами старалась избежать разговоров о себе.       — Конечно — Итачи аккуратно сложил листы бумаги во внутренний карман куртки. Он обернулся, бросив взгляд на не утихающий дождь. Спуск вниз будет ещё тяжелее, чем подъём, если буря не утихнет в ближайшее время.       Проследив за взглядом Итачи, монах ненадолго задумался.       — Природе беспокойно, — в тихом звучании голоса старика, эти два слова обрели более сакральный смысл, чем могло подуматься. — Здесь есть сайкан, можете переждать ливень. — он развернулся, зашагав внутрь храма и без слов призывая молодых людей следовать за собой.       Шисуи оценил масштаб бедствия снаружи и согласно кивнул, направляясь вслед за ним.