Леший

Блеклая листва устилала двор и дорожку, которая зигзагами шла со двора в сторону опушки леса. Дом стоял на отшибе небольшой деревеньки в десяток домов. Когда-то их было больше, но люди умирали, уезжали. Дома ветшали, старели; темные срубы деревенские понемногу растаскивали на дрова, чтобы не ходить лишний раз в лес. Всегда лучше иметь запас под рукой, а за сушняком приходилось уходить все дальше и дальше. Уходить далеко было страшновато. То зверье дикое попадалось на пути, то странные звуки пугали так, что оставалось единственное желание — бежать домой, не оглядываясь, не останавливаясь и тем более не пытаясь узнать, что же или кто же издавал эти пронзительные и страшноватые звуки. Иногда в памяти всплывала «Собака Баскервилей» с ее выпью на болотах, и перед глазами тут же вырисовывалась страшнючая собака с намазанной фосфором мордой. Кто знает, что водилось в лесу, точнее, что появилось в нем за последние два десятка лет. Бабка Матрена рассказывала, что когда она была еще молода, а то было лет так с сорок с хвостиком тому, лес хоть и был густым, но ощущался каким-то светлым. И за ягодами ходили, и за грибами, частенько не компанией из деревенских, а так, по одиночке. Последние два года в лес ходить было страшно. Та же Матрена однажды сказала, что в лесу объявился леший, да какой-то злой. С какого перепуга она так решила, сказать было уже невозможно, но слова ее казались правдивыми, иначе чем объяснить тот факт, что уже в получасе ходьбы от границы деревни местные жители начинали плутать и старались добраться домой, когда солнце было еще высоко. В темноте больше возвращаться не рисковали. Раз в неделю в деревеньку приезжала автолавка, а в один из выходных Григорич, еще один деревенский долгожитель, не бывавший за всю свою жизнь дальше райцентра, заводил свою старую, побитую временем Яву и мотался в ближайшее село. Иногда можно было напроситься с ним или дать список того, что обязательно нужно было купить — автолавка привозила отнюдь не все. Так жизнь и шла. Летом было чуть пошумнее: то туристы захаживали, то блудил кто на машине и заезжал в деревню, удивляясь, как тут вообще можно жить. Иногда приезжала родня то к одной семье, то к другой и на какое-то время в паре дворов становилось шумно и непривычно. Тогда можно было кого и «поексплутировать», как говорил дед Сергей, и напроситься на внеплановую поездку за чем-нибудь или по делам, например, в амбулаторию в соседнем селе. А что не жить? Вода в колодцах была, солнышка хватало, домашняя птица, огороды и лес, будь он неладен в эти два года, давали возможность спокойно жить. Не сказать, что все было легко и просто, но на жизнь хватало. А летом и осенью Григорич цеплял к своей Яве кроме коляски небольшой прицеп, и кто-нибудь из молодух, младшей из которых было лет так за пятьдесят, мотались с ним продавать продукты на рынок. Грибы, картошка, орехи, мед, сухофрукты — по сезону — а когда и битая птица расходились быстро и приносили живую копеечку для все той же автолавки. Бабки зимой вязали, один из дедов мастерил затейливые деревянные украшения. Хватало. Небывалое свершилось в деревне два с половиной года назад, когда на единственной, она же главная, улице появилась небольшая машинка с водителем-женщиной. Не то чтобы это была редкость в последнее время, к ним и такие заезжали, а еще были постоянные покупатели из ближайшего городка, которые затаривались деревенскими продуктами, шапками-платками-носками по ценам чуть меньшими, чем в городе, и со знанием, что эти самые продукты точно экологически чистые, а вещи точно ручной работы. Неожиданным было то, что приехавшая, женщина лет немного за тридцать, с уставшим невеселым лицом, спросила не продается ли тут домик или не сдается ли на какое-то время. За полчаса, отложив все свои дела собрались жители всех двенадцати домов и учинили только что не допрос с пристрастием, зачем ей это надо, расписав сложности жизни и показав заодно три домика, которые были еще более-менее пригодны для жилья. Матрена, как самая разговорчивая, заручившись поддержкой Авдотьи и Натальи, подружек своих со времен давней молодости, посовещавшись, ненадолго ушла и вернулась с номером телефона, записанном карандашом на небольшом блокнотном листочке. — На, детка, позвони. Если сговоришься, то и будет тебе дом на пожить. Ток он на самой окраине стоит и давно не ремонтировался. Не царские палаты, но жить можно. Пока тепло, — добавила почти себе под нос. Пришелица поблагодарила и, вернувшись к машине, достала телефон. Закурив, набрала номер, и, судя по всему, дозвонилась с первого или почти первого раза. Голос звучал негромко и разобрать с десятка метров, о чем она говорила, любопытным бабкам не удалось. — Покажите, пожалуйста, как подъехать к дому, — вернулась незнакомка к поредевшей стайке любопытствующих деревенских, обратившись к Матрене. — Поживу я у вас тут недолго, если не прогоните, — добавила с улыбкой, неожиданно сделавшей ее моложе лет так на пять.