Леший

Октябрь выдался неожиданно теплым. Плюс пятнадцать днем – кто такое вообще помнит, особенно во второй половине. Пару раз шли несильные дожди, смывая пыль, пепел от сожженных листьев и ботвы, не закопанной в почву; много зелени было, много, все не переработаешь, а городить заборы из остатков убранного картофеля, вишневых листьев и другого мелкого сора, ранее бывшего какие-нибудь полезным растением, никто не видел смысла. Дня через три после обоих дождей несколько деревенских выбрались в лес за грибами; далеко не отходили, но того, что видели, было достаточно и себе закатать-насушить, и детям-внукам потом передать, когда те приедут в гости. Это тоже удивляло местных, такое обилие грибов и даже ягод вблизи от деревни, словно лес им говорил: «Нате, берите, но далеко не заходите». Чем и пользовались в меру своего разумения и привычки. Впрочем, те, кто издавна жил в лесу или у леса, всегда знали, что обижать его нельзя, чем аукнется, тем и откликнется, поэтому грибницу вырезали, а не вырывали, ягоды собрали аккуратно и не мусорили за собой. Хотя они не туристы, не в заводе было подобное среди местных. Хотя… да весь год был таким, если вдуматься. Да, далеко отходить не стоило, да было неуютно и даже страшно, но вот рядом было все. И много. Бабки посудачили пару раз, радуясь грядущим заготовкам, да и больше не вспоминали. Дал лес, вот и ладно. Татьяна задумчиво смотрела на дорожку, которую неплохо было бы подмести. Нет, по сухой листве, мягкой и шуршащей, ходить было приятно, но вот после дождей она тут же предательски скользила под подошвой что дворовых тапок, что резиновых калош, доставаемых исключительно в сырую погоду. Подмести, не подмести, подмести, не подмести. Как игра в ромашку с ее «любит, не любит». Так красиво, а потом неудобно. А может пусть еще денек полежит, вот что-что, а листья точно никуда не денутся. Как бы она не хотела. И было еще одно. Даже если идти очень-очень тихо, то все равно какой-нибудь высохший листок выдаст хрустом приближающегося. Выдаст, заставив затаиться, слиться с землей и травой, исчезнуть затем за деревьями, из-за которых он мог прийти. Но если сильно повезет, то она услышит этот шелест растревоженного рыже-красного ковра, на который смотрит сейчас с надеждой и легкой грустью. Ждать можно долго. День, неделю, пять. Ждать и надеяться, что еще до снега к ней в гости придут. Вздохнула и отнесла метлу, заботливо собранную из сухих пушистых гибких веток, в сарай. Пусть еще денек постоит, завтра она подметет дорожку, да и с грядок листья прибрать не помешает. Ее надежды вряд ли сбудутся. Это, скорее, мечты, фантазии, пусть у них и есть какое-никакое основание из почти реальной жизни. Через неделю дочь должна была приехать на неделю погостить: в школе каникулы, она учитель-предметник без классного руководства, молодой специалист, кого-то там подменяла и теперь сможет вырваться к матери дней на пять. Никто не верил, что у нее есть взрослая дочь, но так в их роду сложилось, что женщины долго выглядели младше своих лет и сейчас, почти в сорок пять, она выглядела лет на десять-двенадцать моложе. Если только не падали на лицо серые тени. Есть чем заняться эту неделю чтобы освободить себе дней пять и просто отдыхать, превратившись на время в обычную мать для свой взрослой, но все еще для нее лично маленькой дочки. Может даже… Нет, об этом она думать не хотела. Не должна была. Неправильно это. Но… Так хочется попросить прийти, позвать, выдернуть его из того, другого мира, оставить на ужин и улыбаться вместо слез, разливая травяной чай. Так хочется, но нельзя. Не положено. Она и так нарушила не одно правило что там, что тут. И чем дальше, тем больше желтизны появляется в глазах некогда настолько зеленого оттенка, что большинство окружающих были уверены: она носит линзы. Нет уже того и не будет, за все приходится расплачиваться. Бессонными ночами, другим домом, утекающей из рук Силой. За все. Каждую ошибку, каждый неверный шаг она оплачивала сполна. И все жестче становились упрямо сжатые губы, все тяжелее взгляд, все ровнее и спокойнее голос. И все свободнее в сердце и на душе.