Леший

— Та-ань, — раздалось из-за калитки. Тетка Матрена, взявшая негласное шефство над «деточкой», как она называла Татьяну с самой первой встречи, стояла за дощатой калиткой с, как пригляделась, подходя, нынешняя хозяйка, немаленькой такой корзиной в руках. — Я тут чо подумала-то, Тань, — не дожидаясь пока к ней подойдут, но и не делая попытки зайти самостоятельно (Татьяна эту деревенскую привычку ходить незваными-непрошенными, самостоятельно открывая калитку, а то и входные двери, пресекла на корню еще в первый месяц после своего переезда, хоть и пришлось рыкнуть на пару человек), — ты ж в грибах ничего не смыслишь. Ну не то чтобы ничего, — поправила сама себя Матрена, — но видела я, что приносишь домой, так и отравиться недолго, ну, в общем, на тебе грибочков. Увлеклась я, а некогда ими заниматься. К тебе Ленка скоро приедет. Пожаришь там, насушишь или закатаешь, сама смотри. Все это она оттараторила быстро, всучила корзинку в руки Татьяне и, вопреки привычке поговорить о том, о сем, посплетничать, если быть честным, чуть не вприпрыжку побежала в сторону своего дома. Таня только успела крикнуть: «Спасибо, теть Матрена», как той и след простыл. Чего, спрашивается, торопилась? Или опять суп оставила на плите, как уже бывало пару раз в этом году, и возвращалась домой как раз чтобы успеть спасти кастрюлю? Татка Матрена была ходячим анекдотом деревни. Что с ней только не приключалось, и выкипевший на плите суп был просто мелочью по сравнению с более серьезными ситуациями. То она полезла в подпол — закатки ставить, пауков гонять, да мало ли чего там понадобилось, а крышка возьми и захлопнись. Сутки там отсидела. Покойный муж был мужиком рукастым, делал все в хозяйстве не абы как. Вот и подпол обустроил так, что вместо бомбоубежища его использовать можно было. Насиделась Матрена от души и больше не оставляла крышку в полуприоткрытом состоянии «для скорости», чтобы меньше запахи какие в дом шли. То новый рецепт решила испробовать и, кто бы сомневался, на грибах. Пару килограмм за три дня в итоге скинула, организм, опять же, внепланово почистила. То в город поехала за покупками, а деньги дома оставила. За два с половиной года Татьяна многое узнала из истории жизни деревни с ее жителями, так что совсем не удивилась быстрому исчезновению тетки Матрены. Хотя зачем та приходила, зачем собранное принесла непонятно. Посмотрела на грибы, меняя планы на остаток дня и пошла на кухню. Грибы так грибы. Будет чем руки занять, может, и голове легче станет. С домом ей тогда повезло. Стоящий на окраине деревни со смешным названием Лопушки, хотя вот как раз лопухи тут почему-то и не росли, вообще не росли, ни в одном дворе, он не воспринимался окраинным. Никаких покосившихся стен, косой крыши или разломанного забора. Он был не новым, да и отсутствие жителей сказывалось. Частный дом — не квартира, ему, как и жемчугу, например, нужно постоянно чувствовать владельца. И тогда дом будет жильем. Жилье — здание, где живут, где ощущается жизнь. А не просто стоит кровать и что там к ней полагается. Месяца три она его ремонтировала. Не капитально, но сквозняк с рассохшейся рамы или щели во входной двери ее не устраивали. Как и едва не упавшая калитка. Вымывать пришлось, высушивать, выветривать. Остался в доме чужой запах. Едва уловимый запах грусти и одиночества, быстрых сборов и старых ковриков. Дому было одиноко, его перестали любить давно и он перестал отдавать свое тепло. Пришлось приручать, задабривать и честно говорить, что она приехала ненадолго, но пока сможет, будет жить в нем и заботиться. И он принял новую хозяйку. Не владелицу, но именно хозяйку. Это была ее крепость. Маленькая, не слишком обустроенная, да и не такая уж и защита, но дом поросенка — его крепость. В ее силах было создать из небольшого бревенчатого домика место, где она чувствовала себя защищенной. Почти всегда. О частностях вспоминать не хотелось, да и не в жилище было дело. Иногда так бывает, случается, происходит: все знакомое и привычное оказывается чуждым и ненужным, давит и выпивает силы, заставляя метаться в поиске выхода, почти физически ощущая, что нельзя больше так, нельзя оставаться, нельзя не пытаться что-то изменить. Часто говорят, что выбора нет и можно поступить только единственным образом. Лгут люди. Осознанно или нет, по привычке используя ставшим уже штампом выражением. Выбор есть всегда — два варианта, три, пять. Другое дело, что иные могут быть или казаться хуже по разным причинам, противоречить внутренним установкам или вызывать нежелание что-то делать, чтобы изменить ситуацию. Частенько ей приходилось видеть как хорошие люди, попав в неоднозначную ситуацию, складывали лапки и плыли по течению. Одни уставали бороться, другие не хотели, третьи не умели. Иногда и она ощущала себя уставшей, старой и разбитой; хотелось махнуть рукой и сказать самой себе: «Да пошло оно все». Но спустя ночь или пять, пережевав и успокоившись, она принимала решение и продолжала пытаться. Не лучшим образом, с не лучшим результатом, но пыталась. Иначе было нельзя. На ней были ответственность и обязанности. Которые не переложишь на других по двум причинам. Первая — это гордость. Вторая — стойкое внутренне ощущение, подкрепленное отрывочными знаниями. Что-то приходило интуитивно, что-то возникало на уровне ощущений — тонкая грань между правильно и неправильно, что-то случайно где-то вычитывалось. Она никогда специально не занималась самообучением, никогда не обращалась к, пусть будет, коллегам по дару. Один единственный раз она действительно какое-то время тренировалась для усиления способностей. Очень уж было надо научиться быстро снимать головную боль так, чтоб та не возвращалась через полчаса. Не ей было надо. Поэтому и училась. Прошло время, навыки подрастерялись, сила поубавилась, желание ею пользоваться вообще пропало. Иногда было нужно. Иногда приходилось помимо желания. Но не хотелось. До недавнего времени.