Леший

И вдруг вспенилось то, что она давно хотела бы позабыть. То жуткое, выматывающее и выедающее чувство потери, страха и боли, после которого не осталось ничего, кроме маленькой дочки на руках. В коридоре пахло чем попало. Людьми, мокрой  шерстью,  кровью, хлоркой, канцелярщиной и лекарствами.  Конечно лекарствами – это был больничный коридор, один из многих в этом огромном здании старой областной больницы. Когда-то ее построили с расчетом «на вырост» и даже немного ошиблись в расчетах. Ни одно койко-место никогда не пустовало, и даже была очередь тех, кто должен был лежать в этих маленьких, несветлых палатах, рассчитанных на троих, но заставленных пятью кроватями. Многоэтажки за последних тридцать  лет разрослись по обе стороны, третья была дорогой в город, а четвертая открывала взгляду небольшую лесополосу, за которой проходила шумная трасса. Впрочем, даже с последнего, четвертого этажа любого из корпусов трасса была не видна и если бы не сигналы автомобилей на светофоре, то и догадаться, не зная, что совсем рядом совершенно иная жизнь, было бы невозможно. Таня стояла в проеме двери в коридор отделения, зная номер палаты, но не представляя, в какую сторону идти. Впрочем, выбор был невелик – направо или налево. Двери напротив входа номера не имели, так что она подумала и двинулась налево, ощущая всю прелесть  специфических ароматов. Больше всего удивил запах крови – не травматология ведь и не хирургия, однако он ощущался весьма явственно. Мокрая шерсть хоть понятна была – у самой когда-то в студенческие времена был свитер, из дешевых турецких, но прилично выглядящий, который, намокнув, вонял мокрой псиной. Она раза два попадала под дождь, морщась от вони, пока не поняла, что это несет от нее. Больше с зонтиком не расставалась, если надевала именно этот, довольно удобный и практичный свитер, по моде того времени длиной чуть ниже попы, в котором можно было ходить в обтягивающих черных лосинах вместо колгот. Кто-то просто что-то намочил, половую тряпку, например, и теперь неприятный запах пробивался через все остальные. Таня шла по коридору, не глядя в глаза встречным – пациентам и персоналу, уже по опыту зная, что растерянность в ее глазах выдаст посетительницу. Хотя и так было видно, что ни к первым, ни ко вторым она не относилась. Кося на номера палат и кабинетов, она подошла к самой последней двери слева. Черная цифра 9 на белой поверхности резко бросалась в глаза. Пришла. Поколебавшись пару секунд, она толкнула дверь и вошла. Четыре кровати кривой буквой «п», две тумбочки и два стула. Еще вешалка у самой двери справа таращила металлические отростки короны вверх к светлому беленому потолку.  Воздух в палате был застоявшийся. Окно судя по всему не открывалось давно или вообще не открывалось, а закрытая дверь в коридор, что ее в общем-то удивило, потому что не принято это в больницах, не давала выйти этому плотному клубку из лекарств, еды, немытых тел, какой-то химии и чего-то, что она еще не разобрала. – Всем доброго дня!  Голос был негромок, но достаточно четко проговоренные слова заставили всех обитательниц палаты номер 9 обернуться в ее сторону. – Добрый. – Здравствуй. – Здравствуй. Последнее слово произнесла мама, лежавшая у стены слева. Таня тут же подошла к кровати, наклонилась и по заведенной домашней традиции ее поцеловала.  Потом придвинула стул и уселась на нем. – Ну, что у тебя, давай, рассказывай! – преувеличенно-бодрым голосом, пусть и негромко, проговорила Таня. Мама слабо улыбнулась, осунувшаяся, с истончившейся за два дня желтоватой кожей, узкими синеватыми губами и даже словно потускневшими волосами. – Все хорошо, – голос звучал слабо, тихо, но твердо. Ну конечно, это же мама, железная, несгибаемая, все держащая в своих руках и памяти, знающая что делать не только ей, но и всей семье. Делающая сама и помогающая другим, пусть порой и несколько неоднозначными способами. – Ага, хорошо. Слабо верится, если честно, не вижу, чтобы вы тут кабаре устроили. Где веселье, где призывы персонала замолчать и прекратить мешать другим пациентам? – глупые слова Тани заставили маму улыбнуться. На что и был расчет.  – Нас уже разогнали. Сказали, слишком шумим, а тут так неположено, – в тон ответила мама, включаясь в этот разговор-игру. Она, скорее всего, решила, что лучше поддерживать этот тон, привычный в их разговорах в не самые веселые моменты в жизни, когда каждая поддерживала и подстегивала другую вот таким, замешанном на боли, позитиве. Потому что смеяться всегда лучше, чем плакать. Это всегда успеется. – Я так и знала, – с чувством ответила Таня. – Вы тут веселитесь, безобразничаете, нарушаете режим! Ужас какой-то! А в это время бедные все остальные вынуждены терпеть и страдать, пытаясь набраться опыта! Они же так не умеют, но хотят! В каждое слово вкладывались эмоции, а интонация подчеркивала несерьезность высказанного осуждения за эти мнимые нарушения. – Ну да, мы такие, – мама снова улыбнулась, на этот раз чуть менее натянуто. Впрочем, со стороны эти две улыбки было не различить, но Таня знала их все, от мимолетной, едва скользнувшей по губам, до саркастично изогнутых губ, четко дававших понять что их хозяйка не верит ни слову из услышанного. Все. И сейчас не могла не обрадоваться, что эта вторая была чуть более искренней, а не просто попыткой держать лицо. – Вот-вот, только оставь нескольких дам одних, и все – кости мужикам перемоют, наряды обсудят, за мир во всем мире поборются, подружек добрым словом вспомнят. И все легко, непринужденно. Я так и поняла, – полные искренности слова с легким намеком на недоверие. – А что нам еще делать? Плясать запретили, стриптизеров и тех не пустили, представляешь? – на этот раз в голосе мамы прозвучали живые эмоции, словно представившаяся картинка добавила ей сил и сделала чуть живее. – Вы еще и стриптизеров пригласили?! Ничего себе! И какое это сказочное свинство, – вспомнилось давно полюбившееся выражение Раневской из старой «Золушки», – не пустить стриптизеров. Я еще  понимаю, акробатов там или эквилибристов, места маловато, но тем много и не надо!  – тихо рассмеялась Таня, краем глаза замечая движение на соседних койках. Две женщины из трех начали прислушиваться к разговору, одна для этого перевернулась на бок. Старенький застиранный халат, закрученный маленьким тюрбаном платок. И блик интереса в глазах. Резко захотелось открыть окно. Свежий чуть сыроватый воздух сразу очистил бы помещение от этого неприятного, почти кислого запаха боли, выметая его прочь и дав на его место прийти чему-то иному. Например, интересу. – Вот и я так подумала, – мама кивнула головой, хотя, скорее, наметила этот кивок. Лежа на почти плоской подушке при уровне гемоглобина ниже пятидесяти единиц сложно активно кивать. Но Таня  поняла. – Попробовать притащить его к вам контрабандой? Как в Одессе через Малую Арнаутскую или Большую, вечно их путаю, – продолжила разговор. – А разве там только контрабанда была? – Раньше да, центральная часть города отделялась от Приморской и еще какой-то. Позже там стали не только промышлять контрабандой, но и контрафактом. Но как всегда я могу что-то путать, – Таня знала за собой привычку смешивать в кучу разные факты,  а потом не мочь их отделить один от другого. Впрочем, сейчас это было и неважно. Таня не могла понять, что еще смущало все то время, пока она находилась в палате. Было там что-то неправильное, непривычное даже. В конце концов, это не первая больница и не первая больничная палата, в которой ей доводилось бывать. Именно в этой было что-то не так как всегда. Она тряслась в электричке, не обращая внимание на проходящих мимо, на разговаривающих, входящих и выходящих, стараясь понять, что она видела этот недолгий час и что ее до сих пор смущало. Понятно, что радости видеть любимую маму именно там не было от слова совсем. Но… С мысли сбил очередной идущий по вагону собиратель денег, затянувший заунывную песню о страданиях молодого воришки, вынужденного сидеть за колючей проволокой. Он не попадал в ноты, голос пару раз срывался, но парень, хватаясь за поручни сидений, продолжал продвижение вдоль вагона. Да уж, лучше слышать объявления из серии «крысы, мыши, тараканы», которые на самом деле были призывом купить яд от всех этих напастей дома и сарая одновременно. Или продавцов газет, рассказывающих обрывки новостей, этакие пресс-анонсы написанного в пачках разнообразной прессы, лежалых и со всем свежих журналов, газет объявлений, мелких газетенок обо всем на свете, гарантированно верно убеждающих в лечении подагры уриной, радостью садоводов и огородников или специальных выпусках очередного странноватого уфологического сообщества. Все подряд и о чем попало, забавное и смешное – если вдруг кто-то полусорванным голосом начинал на весь вагон рассказывать анекдот из нового сборника. Еще были обычные разговоры людей, ехавших вместе – о погоде, соседях, учебе, пьяной соседке, неверном муже, о том как протянуть до зарплаты еще три дня, если денег осталось на дорогу и хлеб. Стук колес, скрип тормозов на остановках на каждой мелкой станции,  хлопанье открывающихся и закрывающихся в вагоне дверей, шорканье ног по старому стертому линолеуму. И тут Таня поняла, что именно ее смущало, пока она была в палате. Тишина. Никто не разговаривал кроме них, ничего ни у кого не просил, отвечал односложно и редко, не вертелся на неудобных кроватях, не читал. Три женщины просто лежали, пребывая каждая в своем мире –  подремывали,  смотрели в стену или потолок. Никто не вставал, не ходил по палате, не тянулся к тумбочке за водой. Ни одного движения сверх необходимого.   В коридоре раздавались голоса, стукали о косяки двери, что-то елозило по полу. А здесь было тихо. Словно обитатели смирились с о своей участью и покорно ждали, когда придет их день, оттягивая неизбежное необходимостью делать вид, что они борются. На самом деле пережевывая минуты, часы и дни в ожидании. Позже Таня узнала, что эта палата под номером 9 была в ведении заведующего  отделением, который взял на себя бремя и ношу вести тех, кто вряд ли когда-нибудь вернется к обычной жизни, потому что не будет ее, обычной жизни. Отсюда «выходило» меньше половины – иногда в самой больнице, иногда несколько позже. Находящиеся здесь были обречены и, что самое страшное, они знали это. Никогда плохие новости не держатся в окружающих. И они передают их, ставших почти сплетнями, от одной группы пациентов другой. Она читала об операциях, проводимых в разных клиниках по разным  нозологиям и при разных условиях. Живое воображение представляло, как отсекается больная зараженная плоть, как вскидывает анестезиолог на данные приборов, как хирург сосредоточенно удаляет ненужное более. Если повезет, а такие были, то болезнь больше не вернется. В палате, где лежала мама, шансы были более чем низкие. Собственно она туда попала случайно, просто проникся зав отделением, маленький плотненький врач.   За это полтора часа, проведенных среди больных, ее выжало досуха. И сейчас, в электричке, под мерное укачивание стука колесных пар, под мерный гул разговоров, шелеста газет, шорканья ног она это ощущала со странным чувством удивления. Никогда раньше подобного не случалось. Завтра на работу, еще надо договориться с няней, чтобы забрала дочку из садика, если Таня задержится в пути на следующий день, потому что в больницу она ездила через день-два, как получалось. Поедет и дело не в приличиях или дочернем долге. Нет. И даже не в любви к маме. Дело в том, что она будет веселить, развлекать, отвлекать, бросать камешки надежды, как рыбаки кидают прикорм рыбам. Камешки, разноцветные и интересные, чтобы за них можно было уцепиться и скакать вперед, как за брошенным мастером голышом о поверхность воды. Она будет смешить, рассказывать новости, придумывать эти самые новости, вливать  уверенность, что все будет хорошо до тех пор, пока все не станет хорошо. А оно станет, обязательно станет. Потому что мама у нее одна и потерять ее невозможно. А пока стоит немного покемарить и отдохнуть, копить силы, чтобы послезавтра было что отдавать. Электричка тихо ехала, мимо ходили люди, не обращая внимание на уткнувшуюся лбом в стекло окна молодую женщину, вытиравшую медленно текущие слезы.

**

Чувство потери, той, давней, было очень похоже на ощущаемое прямо сейчас. Словно за окном находился уже для нее потерянный человек. И Татьяна не выдержала, кинулась прочь из дома в мглистую ночь. – Алексей! – Голос сорвался на последнем слоге, перехватило спазмом горло. – Леша… Она добежала до калитки, как была, босиком и в тонком халате, вцепилась, не замечая того, в волглую деревяшку. – Не уходи, пожалуйста, только не снова… Порыв теплого воздуха, как из открытого окна в жаркий летний полдень был ей ответом. Она жадно всматривалась в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то, но кроме глухого взвоя собаки через несколько дворов ответом была лишь тишина. Татьяна сползла на мокрые листья у калитки, прижимаясь к той спиной, и с силой сжав зубы старалась не расплакаться. Не дошел.