Байки из склепа

Убиваюсь на груше половину субботнего дня, ярко представляя вместо неё зеленоглазую ухмыляющуюся рожу. Даю себе нечеловеческую нагрузку, и к вечеру сваливаюсь без сил. Бабуля ходит кругами, ворчит, что дурная голова рукам покоя не даёт, и в кои-то веки я с ней согласен. Башка совершенно пустая. Отрицательно ей верчу на заботливое предложение поужинать и, рухнув в постель, проваливаюсь в сон. Но нет, не забываюсь. Беспокойно ворочаюсь в полудрёме, где-то на грани между сном и явью, физически ощущая постоянное присутствие Мака. Словно этот гад течёт по венам с кровью. Всё воскресенье идёт дождь, к вечеру осыпаясь хлопьями мокрого снега. Противно и промозгло. Часами кручу в руках его медальон, пару раз порываясь ринуться на поиски, но понимаю безрассудность затеи, и останавливаю себя. В такую погоду в лесу квашня — только дурак сунется на болота. А этот упырь ошивается именно там. Нужно дождаться, когда землю подморозит или хотя бы ветрами подсушит. Злюсь. На Рыжего, который снова подставил перед Михалычем. Отстрелялся, конечно — не впервой — но этот прожжённый голубятник ни единому слову не поверил. Да и круглое брюхо выдало сытого котяру с потрохами. Не пойман, не вор… Но… Знаю — теперь нужно ждать со стороны соседа беды. На себя злюсь, что ни черта не выходит вытравить Мака из головы. Но больше всего злюсь на него. Ушёл. Так просто. Грызанул, подсадил на себя и свалил. Сволочь клыкастая. Оглаживаю подушечками пальцев место укуса — ранки как не бывало. Если бы не медальон и это чудовищное «прости» из горы птичьих трупиков — точно бы подумал, что Мак — очередной попутчик во сне. Хм… Так он же цапнул меня! А если… Падаю в кресло, врубая комп. До выхода ещё несколько часов — вполне успею загуглить пару интересующих меня вопросов. Дожидаться ответов от Мака смысла не вижу. Нет его! И точка. По диагонали читаю совершенный бред, но часть информации повторяется и, за неимением более достоверного источника, довольствуюсь тем, что нарыл. Итак. Передать свою природу человеку дампир не может — и то радость! Солнечный свет ему практически не опасен… жрать он может всё подряд… кровь как восстанавливающий эликсир и особое лакомство… Условно бессмертен! Хах! Так сколько же тебе лет, старик?! Хотя… сколько бы тебе ни стукнуло, стоит отметить, выглядишь ты вполне сносно. Время тает. Скольжу взглядом по окну — смеркается. На ходу скидываю шмотки в сумку и всё ещё читаю… Серебро… звезда… пентаграмма… сильнейший и древнейший амулет… оберег! Всё. Пора бежать. Тем более, придётся топать в обход. На миг зависаю, сжимая медальон в руке, и гоню дурацкую мысль прочь. Нет! Мы просто не могли не встретиться. Я найду тебя, Мак. Жди!

***

На болотах холодно, сыро и мерзко. Колючая крупа с порывами пронизывающего ледяного ветра летит прямо в харю, обжигая морозом. Покрытые тонкой наледью руки уже покалывает. Холодно. Кутаюсь в шерстяное пальто, ёжусь, закуриваю и прячу огонек сигареты в рукаве, выдыхая дым в стылый ночной воздух. Продолжаю активно рыскать при тусклом свете полной луны, безуспешно ища болотную тварь, с которой совсем недавно довелось столкнуться. Сказать, что это помогает — спиздеть. Не помогает нихуя. Совсем не о том думаю. Не о работе — о Митьке. Я думаю о нём постоянно. Двадцать четыре часа в сутки. А если не думаю — сплю. Но и тогда он мне снится. Мягкий персиковый пушок на коже, по-девичьи длинные ресницы, сладковато-цитрусовый аромат, исходящий от шелковистых прядей волос, тепло его рук… Митька весь тёплый. Именно этого тепла мне так чудовищно, до воя не хватает сейчас. Холодно. Без него холодно. В склеп приползаю почти с рассветом, с трудом открываю оледеневшую тяжёлую дверь, с порога скидываю ботфорты и ёжусь. Ступни обжигает колким холодом. Зову Гира и присаживаюсь на край саркофага, закуривая. Перед мысленным взором Митькины завораживающие глаза и веснушки. Наваждением. Привычно ставлю греться воду, наливаю себе кефира и сажусь перебирать записи, не видя в них нихера. Логика просто отказывается работать. Я не могу сейчас анализировать. Не так. Не хочу анализировать. Зато его — хочу. Всего. Целиком. Полностью. Содрать грёбаную спортивную куртку, выпутать из пайты, из толстовки, из футболки… Замотался, бля… Вжикнуть молнией джинсов, вытряхнуть из грубого холодного тряпья и… И вот на этом месте что-то идет не по плану. И затолкать куда?.. В лохань с горячей водой?.. В постель? Но в моём склепе нет постели. Есть только саркофаг, но я сомневаюсь, что Мите в нём понравится. Сыплю в лохань соль, лью масло и заливаю всё кипятком, застывая с сигаретой в облаках пара. Багира урчит и трётся у ног, выпрашивая еду. Выдыхаю и прикрываю глаза, прижимаюсь спиной к промерзлой стене. Затягиваясь, запрокидываю голову, выдыхаю струйку сизоватого дыма и чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке. А вот если прижать Митьку… К стволу какого-нибудь дуба, стене склепа… Да хоть к старому кресту! И забраться ладонями под шмотьё, притягивая мальчишку к себе за поясницу… Огладить бедра и смять ягодицы, рвануть к себе ближе, прижимая вплотную, скользнуть губами по трикотажу плавок… Выдыхаю, мотаю головой и скидываю шмот на пол горой. Да, прижать — это было бы хорошо. Выдыхаю и, подрагивая, забираюсь в горячую воду, прикрывая глаза. Пальцы постепенно прекращает покалывать. После горячей воды с солью и маслами мышцы расслабляются, уходит тянущая боль в теле, но холод остаётся. Гнездится где-то под рёбрами, мерзко царапая грудак изнутри. Выбираюсь из лохани, оставляя ароматную воду остывать, кое-как прочёсываю сосульки мокрых волос ногтями и, мотнув башкой, смотрю на отражение в зеркале. Пряди моментально завиваются в упругие локоны. Выдыхаю и стягиваю их чёрной бархатной лентой. Сраная фарфоровая кукла, блядь. Накидываю махровый халат, запахиваю, сую голые ноги в гриндера, наливаю полчашки коньяка и, закуривая, выхожу на порог склепа. Свежо. Минус двенадцать. Светает. Иней серебрится в первых лучах восходящего солнца. Кладбищенские обелиски, кресты, ограды, увитые диким виноградом — всё в сверкающей корке. Глубоко затягиваюсь, выдыхаю дым в морозный воздух и, в два глотка осушив чашку, возвращаюсь в склеп, наглухо закрывая дверь. Ловлю вьющегося у ног Багиру. Занюхиваю его шерстью на холке под удивлённое мяуканье. Отпускаю кота и, швырнув халат на спинку стула, забираюсь в гроб в саркофаге, кутаясь в пуховое чёрное одеяло. Раздумываю пару секунд и задвигаю тяжёлую крышку. Тьма окутывает своим мягким успокаивающим саваном. Стоит только прикрыть глаза, оказываясь в полной тишине, как перед мысленным взором мгновенно возникает Митька. ...Тёмные шелковистые волосы под пальцами, припухшие от поцелуев губы, сбитое дыхание, подрагивающие пальцы под линией роста волос, жар кожи, оглушительное сердцебиение, сладковато-цитрусовый запах с яркими нотами адреналина, потемневшие голубые глаза с разлившимися зрачками… Медленно выдыхаю и с нажимом веду линию от кадыка к низу живота. ...Загорелая кожа, серая олимпийка на голое тело, нараспашку. Такой горячий. Расхристанный. Подрагивающий. Такой… Аппетитный. Вкусный. Соблазнительный. Такой беззащитный и открытый. Я чувствую, как кровь циркулирует в его теле, как учащается пульс и сбивается дыхание. Адреналин пьянит. Быстро мажу языком по ладони, обжимаю член кольцом пальцев и медленно оглаживаю по всей длине. ...Веснушки на загорелой коже. Светлые глаза в обрамлении по-девичьи длинных пушистых ресниц. Подкаченное гибкое тело под серым трикотажем. Такое тёплое и желанное. Так хочется содрать мешающие тряпки, огладить плечи, руки и спину, смять ягодицы под ладонями, рвануть к себе, впечатывая грудью в грудь, притираясь стояком к стояку, и вгрызться в горячий приоткрытый рот, терзая губы, слизывая рваное дыхание, трахая языком, глотая стоны. А потом… Потом загнуть и выебать. Жёстко. Почти на грани. С грохотом спихнув на пол ежедневники и свитки, грудью припечатав к столешнице, сминая под ладонями и рывком раздвигая упругие ягодицы. Сразу натянуть на стояк, входя одним глубоким толчком в узкую горячую задницу, и драть до стонов и вскриков, до позорного скулежа и сбивчивых просьб. Пока не расслабится, позволяя свободно двигаться. Чувствовать, как ломается сопротивление, как шелковистые горячие стенки оглаживают член по всей длине. Вгрызться в загривок, сглотнуть раз, второй, пьянея от теплой пряной крови. И ебать разомлевшего податливого пацана, слизывая испарину с кожи, под влажные шлепки наращивая темп. А потом слизать стекающую сперму с подрагивающих бедер, вылизать растраханную горячую дырку и продолжить, не позволяя ему отдышаться. Одним тягучим слитным движением оглаживаю член по всей длине, ещё раз и ещё, зажимаю головку в кулаке, подушечкой большого пальца надавливая под ней, рвано выдыхаю, полируя, очерчивая вкруговую, снова зажимаю, выворачивая кисть, облизываю губы и прикрываю глаза. Огладив сверху вниз, обхватываю ствол плотным кольцом пальцев, второй ладонью скольжу по внутренней стороне бедра, зажимаю в горсти и чуть оттягиваю мошонку, выдыхаю и наращиваю темп, позволяя стволу свободно скользить в кольце пальцев. Мне немного надо. Совсем немного. Плотнее сжимаю ладонь и рвано выдыхаю. ...Капли спермы на веснушчатой щеке поверх проступившего румянца. Глухо выстанываю и наращиваю темп, втягивая холодный воздух сквозь стиснутые зубы. ...Горячие серебристые бисерины пота меж лопатками, которые можно слизать широким мазком языка. Всхлипываю и пережимаю стояк у основания. На три выдоха. И возвращаюсь к прежнему темпу сразу, не наращивая. ...Искусанные губы, кубики пресса под ладонью, под губами, бьющаяся жилка на шее, взмокшая поясница, припухшая и покрасневшая растраханная дырка, мышцы, натягивающиеся вокруг стояка и протяжный Митькин стон, сходящий на беззвучный вскрик. Накрывает так, что требуется несколько минут, дабы понять, где вообще нахожусь. Ярко и остро. И я не могу вспомнить, чтобы меня так когда-нибудь размазывало после обыкновенной дрочки.

***

Третий день дома. Всё как всегда. Ага. Если бы… Снова бессонная ночь и изнуряющая тренировка после. Меня ломает без него. Так больше нельзя. Казанки ещё с прошлого срыва разбиты в хлам, но я продолжаю изводить себя, чтобы хоть немного отвлечься. Чтобы хотя бы во время работы на снаряде не думать об этом грёбаном упыре. А в душевой? Что это было? Стыдобища. Так и спалиться недолго. Но хоть немного выдохнул. Ровно настолько, чтобы после быстрой дрочки снова увязнуть в мыслях о нём. Раздражённо хлопаю входной дверью и бросаю сумку у порога. На ходу стаскивая обувь, бреду в ванную, придирчиво рассматривая отслоившуюся корку от сбитых костяшек. Сукровица уже чуть подсохла и ранки неприятно тянут, пощипывая. Нужно обработать, иначе на следующей треше испоганю кровищей экипировку. Останавливаюсь около умывальника, вынимаю аптечку из-за зеркала и, бахнув на тумбочку, ищу перекись, спирт — хоть что-то. Откапываю поллитровую бутылку и сворачиваю крышку. Лью на казанки и, глухо взвыв, стискиваю зубы. Перекись пенится и стекает прямо в умывальник, пачкая эмаль розовыми разводами. Нет. Так не пойдет. Споласкиваю раковину горячей водой, затыкаю сток, выливаю перекись в умывальник и, зажимая скрученное полотенце в зубах, опускаю в жидкость руки. Ебучийслучайкаконосукадозубовногоскрежетабля!!! Выплёвываю полотенце, сжимаю под ладонями эмалированные бока раковины и пытаюсь отдышаться. Нет. Это надо смыть теплой водой. Выкручиваю кран, сую руки под струю и шиплю, прикусывая губы. А эта тварь стоит за спиной, обнимает меня за плечи и ласково отирается — блядливо, с придыханием, щекоча кожу улыбкой. Три дня постоянного контроля над собой, бесконечные попытки изгнать из головы этого зверюгу… Всё! Всё с треском проваливается. Я чувствую его. Ощущаю. Мак, гипнотизируя меня тёмным от похоти взглядом, оглаживает плечи, бока и, скользнув ладонями по бёдрам, вжимает в себя, притираясь стояком, срывая с пересохших губ предательский всхлип. Опаляет дыханием шею, по-хозяйски ощупывает низ живота и, накрыв ладонью член, легко сжимает сквозь два слоя ткани. — Мы никому не расскажем, сладкий, — отвратительно ласково нашёптывает и мажет губами по скуле. Веду головой, стараясь поймать ласку и стыдно всхлипываю, прогибаясь в пояснице. Отираюсь о его стояк задом, позволяя ладони скользнуть под плотную джинсу, под трикотаж плавок. Меня трясёт от дикого возбуждения. Кажется, вот сейчас умелые пальцы мазнут по стволу, и я кончу, как пацан — от одного касания. — Ну же. Не останавливайся, — шепчу одними губами почти беззвучно, подставляясь смелым неторопливым ласкам. — Вот так, — приговаривает Мак, запуская вторую ладонь под ткань футболки, оглаживая кубики пресса и солнечное сплетение. Мягко целует в уголок губ и выдыхает: — Вот так… Какой хороший мальчик, — жаркий шёпот опаляет мочку уха. — Просто побудь для меня Митей. Вся ответственность ложится на меня. Отпусти себя, — голос тягучий, как патока — я вязну, даже не барахтаясь. Макс оглаживает член и бёдра с внутренней стороны. Рывком прижимает меня вплотную, вжимаясь меж ягодиц, сминая под ладонью и легко оттягивая мошонку... Пресс, бока, горошины сосков, ключицы, шея… Его касания везде. Накрыв ладонью кадык, легко сжимает, заставляя меня запрокинуть голову. — Покажи мне, какой ты красивый, — ласково просит на грани слышимости, улыбаясь. — Как ты хочешь на самом деле... Покажи мне, Митенька. Со мной можно всё. Я ведусь, как пацан, всё понимаю, но тормозные сгорают за секунду. Явь? Наваждение? Голову пьяно кружит. Хочу… Как угодно. До дрожи хочу этого ухмыляющегося упыря. — Мак, — шепчу на выдохе, выгибаясь в его руках. — Мак, — протяжно выстанываю, не узнавая собственного голоса — так по-блядски он сейчас звучит. Рвано всхлипываю, выгибая шею. — Сожми, — почти скулю, ёрзая и отираясь задницей, стараясь толкнуться в его ладонь. — Сожми сильнее, — хриплю, хватая губами воздух, пытаясь сделать очередной вдох. Тиски его пальцев всё жёстче сдавливают шею. До головокружения и лёгкой дрожи. Улыбается, поймав мой одурманенный взгляд и расслабляет кисть. Слизываю сукровицу с прокушенной губы, с шумом выдыхая его имя. Накрываю ладонь Макса своей и медленно опускаю вниз, оглаживая грудь, цепляя соски, оставляя росчерки от его ногтей на коже. Ещё ниже... От настойчивых дразнящих касаний хочется выть. Сминаю член сквозь слой ткани и прогибаюсь, отираясь. Как же хочется ярче... Острее. Скинуть ненужные шмотки, по-блядски оттянуть дрожащими пальцами ягодицы и подставиться под стояк, что так недвусмысленно пристраивается сзади. — Вот так, мой хороший, — шепчет он, сглатывая. Снова сжимает шею, заставляя меня запрокинуть голову на плечо, и целует, вылизывая рот, оставляя на губах сладковатый металлический привкус крови, оглаживая член по всей длине, оттягивая мошонку, вжимаясь стояком меж ягодиц. Слизывает всхлипы и выдохи, притирается, наглаживает член от основания к головке, зажимает её в кулаке и выворачивает кисть, ритмично сжимая, скользя по стволу плотным кольцом горячих пальцев. — Вот так, умница, сладкий, милый… — он нашёптывает слова, от которых меня потряхивает, слова, которые непривычно режут слух, но отзываются сладким жаром в теле и ноющей тяжестью в яйцах. — Разденься для меня. Покажи, какой ты красивый. Я хочу полюбоваться тобой, Митя, погладить, везде коснуться… Покажи мне, как ты умеешь. А я тебя за это поцелую. Хочешь? Ты же хочешь. Просто признайся. Отстраняется немного, упираясь ладонями в бока раковины, улыбается и, утыкаясь подбородком в плечо, облизывает моё отражение в зеркале пьяным взглядом потемневших глубоких глаз. Плавлюсь, цепляя зубами уголок нижней губы. Сердце бешено колотится, норовя проломить рёбра. Низкий хрипловатый голос Мака — током по венам. А взгляд просто топит. В похоти. В диком тёмном желании. Всхлипываю, тиранувшись задом о его стояк. С пересохших губ одно за другим срываются стыдные слова: — Хочу... Хочу тебя везде, Мак. Он улыбается, сверкнув клыком, ловит мой одурманенный взгляд в зеркале и не целует — ведёт тёплыми обветренными губами линию по шее, по скуле и челюсти, по уголку губ и щеке… Медленно, один за другим, стискивает пальцы сильнее, едва ощутимо оцарапывая кожу светлыми, неприлично длинными для мужика ногтями. — Смелее, Митенька, — с улыбкой поощряет он мою дёрнувшуюся к паху ладонь, накрывает её кистью, сжимая мои пальцы вокруг стояка. — Покажи мне, как тебе хорошо, покажи, как ты хочешь. Ну же, сладкий. Тону. Растворяюсь в нём. — Вот так, — шепчет Макс, целуя под линией роста волос. — Так, милый, — ещё и ещё, сильнее сжимая кольцо пальцев на моем члене, оглаживает стояк по всей длине, медленно выводя подушечками линию по стволу и надавливая под головкой. Хищно, совершенно плотоядно улыбается, облизывает моё отражение голодным взглядом, сминает под ладонями бока и в два движения сдирает толстовку. Ведёт линии от плеч до поясницы, слегка оцарапывая ногтями кожу, за пояс джинсов рвёт меня ближе, прижимая вплотную, и с каким-то звериным утробным урчанием прокладывает цепочку поцелуев по позвоночнику, спускаясь всё ниже и ниже, пока гулко не прикладывается коленями о кафельный пол. — Милый, — гадко, совершенно по-блядски тянет, оглаживая икры и бедра, и, перехватывая за ремень, сдирает с меня джинсы. Вот так. Совсем близко. Так, как нужно сейчас. Неосторожно мазнув стояком о край раковины, всхлипываю. Ладонь скользит вдоль ствола жёстко, почти грубо, сжимаясь кольцом пальцев и выворачиваясь на головке. Коротит. До искр на внутренней стороне полуприкрытых век. Мак накрывает ладонями ягодицы, сминает и раздвигает их, пока я дрочу, до боли вгрызаясь в собственную губу. Чертит языком широкую влажную линию от мошонки до копчика, целует у ямочек на пояснице — тягуче-сладко, до засосов. Глухо выстанываю и всхлипываю, вздрагивая и непроизвольно сжимаясь, когда его язык, ломая сопротивление, медленно ввинчивается в тугую горячую дырку. Жаром окатывает с головы до ног. Почти вою и, широко распахнув глаза, запрокидываю голову, заводя руку назад. Напрочь забываю о стеснении и самоконтроле, рывком притягивая Мака за затылок, вскрикиваю и веду бёдрами, подставляясь под ласку. От рваного дыхания сохнут губы. Как током прошибает. Наклоняюсь, упираясь ладонью в эмалированный край раковины, бесстыже выпячиваю задницу, подставляя мокрую растянутую дырку под наглый язык, сжимаясь и подрагивая вокруг него. Чувствую, как по мошонке стекает капелька слюны, как его ладони обжигают мои ягодицы, сминая до отметин. Ярко. Кайфом оглушает. Нависаю над раковиной, скользнув пятернёй по влажному кафелю, и дрочу в дурноватом темпе, оседая на язык Мака, удерживая его пульсирующими мышцами. Перед глазами звёзды вспыхивают, рассыпаясь в пыль. Ещё.... Ещё совсем чуть-чуть. Сердцебиение оглушает. От каждого прикосновения хочется бесстыже скулить. Макс с глухим урчанием сминает ягодицы ладонями, оглаживает подушечками пальцев, раздвигая шире, и тут же прочерчивает широкую влажную линию языком от мошонки до поясницы. До дрожи и сбитого дыхания. Кровь лупит в виски. Низ живота обжигает. Пальцы на ногах поджимаются. Как же хочется ухватить его за патлы на затылке, смять светлые локоны в кулаке впечатать мордой в подставленную задницу, заставляя толкнуться языком в ноющую пульсирующую дырку. Как же... Сжимаюсь на языке Мака и почти скулю, выворачивая кисть на головке. Он глухо урчит, засасывая дырку, пару раз глубоко толкается языком, тепло выдыхает на влажную кожу и, крутанув за бедра, припечатывает меня голым задом к холодной раковине. И смотрит на меня снизу вверх, не поднимаясь с колен. Взгляд тёмный и шальной, припухшие губы блестят, серебристые кудри взъерошены. Облизывается. Медленно. По-блядски. Сука… Какая же сука. Оглаживает мои бедра, сминает ягодицы, притягивая так близко, будто собирается взять в рот до основания, шепчет, щекоча теплым дыханием головку: — Кончи для меня, Митенька, — и, облизываясь, прикрывает глаза, открывая рот. Кажется, одного его вида достаточно, чтобы вот так, не касаясь... Ещё пару рваных движений и я вздрагиваю, со стоном кончая на блядские губы Максима. Облизывается, гад, довольно лыбится, щурится и костяшками стирает капельку спермы с ресниц. ...И тает в зеркальном отражении. Озираюсь, сжимая ещё подрагивающий член в ладони, стараюсь отыскать его взглядом... Нет его. И не было, блядь! Сука! Убирайся из головы! Рычу раненым зверем, разбивая кулак о запотевший кафель. Отрезвляет моментально, сразу кидая в холодный пот. Аж воздух из лёгких вышибает. Руку будто кипятком обдает, прошивая обжигающей болью всё тело. Вою, прокусывая нижнюю губу до крови и баюкаю ушибленную конечность. Ну, Митя... Ну, бля! Зато отрезвляет, нехер делать! Без сил оседаю на пол, проклиная грёбаную пятницу, ебучий случай и Мака... так и застывшего в воображении со спермой на улыбающемся лице. ...Снова пятница. После треши решаю зайти в магазин — желудок неприятно ноет, а до бабули с её домашней стряпнёй ещё пара часов езды. Кидаю в корзину вязанку бананов и зачем-то торможу у молочной витрины. Руки сами тянутся за кефиром. Хрен знает, какой любит Мак... Беру разной жирности — всё лучше, чем кровь хлебать. Нет ни малейшего сомнения, что я найду эту тварину. Святой водицы бы ещё на встречу прихватить... Размышляя, подхожу к кассе и машинально цепляю пузырёк смазки. Девушка на кассе пробивает мои нехитрые покупки и улыбается, о чём-то спрашивая. — Это тоже ваше?! Пробивать?! — косит смешливым взглядом на мои руки, и я вспыхиваю, роняя грёбаный пузырёк ядовито-клубничного цвета на транспортёрную ленту. — Угу, — бурчу, пытаясь сообразить, на кой мне эта чёртова смазка и ещё больше тушуюсь, когда кассирша снова демонстративно протягивает мне её в руки. Рассчитываюсь, торопливо скидываю продукты в пакет, сую пузырёк в карман куртки и, вспоминая Мака незлым тихим словом, бреду на остановку. Не сегодня. Нет. Но завтра я найду тебя, чудовище.