Байки из склепа

Снег медленно кружится за окном, отбрасывая плывущие пушистые тени на стену и пол. Мы с Максом в тёмной спальне пьём вино с горла, голышом сидя на полу, замотавшись в одно одеяло. Максим очерчивает кубики пресса, прижимая меня лопатками к груди, и передаёт бутылку после каждого второго глотка. Курим под открытым окном. Вернее, курит он, поднося фильтр к моим губам через две затяжки. Не холодно. Рыжий на моих коленях оглушительно урчит, свернувшись горячим пушистым клубком. Улыбаюсь, дожидаясь, пока Макс затянется, накрываю его шею ниже линии роста волос ладонью и притягиваю к себе, приподнимаясь, увлекая в непривычно нежный медленный поцелуй. Улыбается, зараза! Но отвечает так же мягко, позволяя мне вдохнуть дым. Курим по-цыгански. Потревоженный кот тихо ретируется под кровать. Моя ладонь в волосах Максима. Его — внизу моего живота. Под лопатками ровное спокойное сердцебиение. И ни единой связной мысли в голове. Хотя нет. Вру. Одна есть — «Я дома». Такое удивительное, оглушительное спокойствие, такая уверенность, которой я не чувствовал никогда в жизни. И мне хочется остаться в этом состоянии подольше. Остаться навсегда. А ещё хочется, чтобы и Макс почувствовал себя «дома» рядом со мной. Макс — перекатиполе, одинокий волк, живущий сегодняшним днём. Но если так правильно и хорошо сегодня… Ведь мы имеем право на завтра и послезавтра? Мысли бегут дальше, но я их торможу. Накрываю его ладонь своей, переплетая наши пальцы; тянусь губами за следующим глотком терпкого сладковатого дыма и пьяно улыбаюсь, перехватывая потемневший взгляд Макса. Хочется остановить время, утонуть в его топких манящих глазах — сейчас. Потому что на рассвете этот непостижимый Максимилиан фон Цандер исчезнет. Непроизвольно стискиваю его пальцы сильнее, словно пытаясь удержать. Усмехается, зараза, мазнув губами по мочке уха, и делает очередную затяжку. Нечаянным касанием обжигает. Ожидание терпких от вина и дыма губ волнует, кружит голову. Отираюсь виском о его скулу, с шумом выдыхаю и прикрываю глаза, подставляясь под поцелуй. — Ты такой доверчивый, сладкий, — хрипло шёпчет в губы, щекоча дыханием кожу. — А если я сделаю вот так? — медлит секунду, высвобождает свою ладонь, оглаживая низ живота, и накрывает мой рот своим, ласково сминая влажными от вина губами. От неожиданности распахиваю глаза и вместо порции дыма жадно глотаю вино — всё до последней капли, засасывая кончик языка Мака, вылизывая его улыбающийся рот. Всхлипываю, чувствуя как его ладонь по-хозяйски оглаживает член, легко скользит по стволу. Макс, не касаясь головки, сминает, взвешивая в пригоршне, яйца и почти мурлычет, снова целуя. Веду бёдрами, отираясь о его ладонь. В ушах шумит от резкого притока крови — возбуждением размазывает. Хочу. Как же я хочу этого гада! Усилием воли переключаюсь, понимая, что если прямо сейчас продолжить, не останется ни малейшего шанса хоть что-то разузнать о нём. — Постой… — М?.. Здесь остановиться, малыш? — сладко тянет, сминая мошонку. — Или здесь? — сцеловывает рваный всхлип, скользнув кольцом пальцев по стволу и выворачивает кисть на головке. — Ммм… — мычу, толкаясь в его ладонь. — Я… Расскажи о себе. Хоть что-то, Макс. — пьянею от ласк, с трудом собирая обрывки сознания в кучу. — Прямо сейчас рассказать? — мажет подушечкой большого пальца по щелочке уретры, чуть надавливая. — Уверен, сладкий? — издевается, упырина. Нет. Я больше ни в чём не уверен. Потому что единственное, чего хочу теперь — чтобы он не останавливался. Хочу его снизу, сверху — как угодно! Его хочу. Мучительно нежно. Бесконечно долго. И ещё… Хочу видеть глаза Макса, когда он подо мной кончает. Выворачиваюсь из его рук, седлая бёдра, забираю сигарету из губ, перехватывая мерцающий взгляд нечеловеческих глаз, докуриваю в одну затяжку и топлю окурок в вине, болтыхающемся на дне бутылки. Макс улыбается, оглаживая мою поясницу, накрывает ягодицы ладонями, медленно чувствительно сминая, с нажимом скользит по спине и прижимает меня теснее — кожей к коже, грудью к груди. И это так… До головокружения и сбитого дыхания. До проглоченного стона. Обнимаю Макса, втираясь и прижимаясь, скольжу ладонями по плечам, надавливая на лопатки. Он мажет губами по виску, цепляет мочку уха и явно лыбится. — Теснее, милый? — стискивает ягодицы, приподнимая меня, и, проехавшись головкой по стояку, прижимается стволом к стволу, обжимая оба члена кольцом пальцев. Всхлипываю, утыкаясь лбом в плечо. И… Не думая, не осознавая, прикусываю кожу везде, где касаюсь губами, где получается дотянуться. Макс хрипло смеётся и оглаживает обе головки подушечкой большого пальца. — Откуда эти вампирские замашки, Митенька? Тебя упыри не кусали? — ехидничает не зло, просто подтрунивая. Но это уже не бесит. Рвано выдыхаю, толкаясь в его ладонь, надавливаю на лопатки, засасывая и прикусывая кожу на плече. И ещё раз. Ещё. — Тише, милый, — Макс не целует — мажет губами по щеке, по скуле и уголку губ, по линии челюсти… — Тише. Не торопись. Просто рву его за затылок к себе, опаляя дыханием губы, и накрываю рот поцелуем, всхлипывая от очередного лёгкого касания, вылизывая, лаская языком. Притираюсь лбом ко лбу, ероша волосы на затылке, и, не открывая глаза, шепчу: — Только посмей исчезнуть, Макс, только посмей… — он лишь улыбается и коротко засасывает губы; прикусываю, терзая нижнюю. Мысли путаются. До всхлипа хочется толкнуться в ласкающую ладонь, терануться стволом о ствол. Хочется… — Только посмей, — горячо выдыхаю, сминая серебристые прядки на затылке, зажимая в кулаке и оттягивая, заставляя запрокинуть голову. — Я тебя найду и выебу так, что ты сутки ходить не сможешь, — заверяю, заглядывая в смеющиеся зелёные глаза. — Обещаешь? — Максим лыбится, мурлычет и коротко целует снова, с нажимом проходясь подушечкой большого пальца по обоим стволам. Кидает в жар. — И твоя хвалённая регенерация не поможет, — продолжаю чуть менее уверенно, с трудом справляясь с дрожью в голосе. — Правда, что ли? — лыбится, зараза, сминая задницу, заставляя резко толкнуться в ладонь. — Может, прямо сейчас начнёшь? — ловит нижнюю губу губами, всасывает и легко прикусывает — не больно, невесомо — ровно настолько, чтобы к терпкому привкусу вина и табака примешалась капля пряной крови — и выпускает. — Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Ехидная, язвительная, бессовестная скотина. Лыбится. И мне хочется слизать эту улыбку, стереть незлую насмешку, хотя бы раз увидеть его другим. Увидеть, как его самоконтроль трещит по швам, увидеть, как смешинки в глазах топит пьяной страстью, увидеть Макса настоящим. Моим. И я меняю тактику. Рву его к себе за поясницу, приподнимаясь на коленях и, надавливая на плечи, роняю на пол, успевая подхватить под затылок. — Вот прямо сейчас и начну, — выдыхаю в губы, не узнавая собственного голоса — таким глубоким он становится. Резко подаюсь вперёд, сцеловывая пьяную улыбку с приоткрытых губ и нежно, бережно вылизываю рот, тепло выдыхая в поцелуй. На этот раз будет иначе. Хочу утопить Макса в нежности. Начисто стереть из его памяти вчерашнюю грубость, вымолить прощение губами, невесомыми касаниями… Зацеловать, залюбить… Именно — залюбить. Максим торопеет всего на секунду, будто не вполне осознавая, почему так — как ответить? Но включается достаточно быстро, мягко, медленно оглаживая губами губы, запуская пальцы в волосы на затылке, скользя ладонью по шее и плечам. Непривычно, сладко, так нежно… Пальцы в волосах дрожат. Нехотя отрываюсь от припухших губ Мака и тону в его манком завораживающем взгляде. Он невероятен. Как же много я хочу сделать с ним сейчас… Макс выжидает, не отводя потемневших глаз от моих, затуманенных. Перехватываю его за запястье и веду линию языком по внутренней стороне предплечья от локтя вниз. Не кусаю — мягко прихватываю кожу губами, чуть засасывая, и, едва почувствовав под языком подрагивающую венку, с глухим рычанием стискиваю на ней зубы. Осторожно, лаская кончиком языка место укуса. Как же хочется вгрызться сильнее. Но — нет. Сегодня только нежность. Море нежности для тебя, моё чудовище. Максим улыбается. Продолжая улыбаться, поглаживает меня по скуле, будто поощряя: «Ну же, сильнее, стисни зубы, прокуси кожу, причини боль — вот так правильно, так я привык» Не ведусь. Наоборот, что-то сжимается под рёбрами. Хочется совсем иначе: по-другому, по-взрослому, без подростковой страсти и сорванных тормозов. Хочется показать ему другую сторону. Добиться другого взгляда. Без оттенка снисходительности, без вечной насмешки, без этого приторного: «милый». Макса хочется удивлять. Заставить хоть на мгновение снять маску колкой иронии и самоиронии. Хочется дать почувствовать, что со мной он в безопасности. Что он… Мой. А моё я бережно храню и… Люблю?.. Осознанием не расплющивает и не расщепляет на атомы. Просто в одночасье всё становится на свои места. Обнаруживаются недостающие кусочки смальты. Собирается картина. Выступы идеально входят в пазы и все шестерёнки вертятся. И всё становится таким до смешного простым и понятным. Люблю. Так, вот, оказывается, что это за чувство... Оглаживаю губами линии на внутренней стороне ладони Макса, мажу языком вдоль большого пальца и со стоном забираю его в рот, засасывая, сминаю губами подушечку, очерчивая языком, и с влажным звуком выпускаю. Хочется каждый зацеловать… Мой. Целиком. Весь. Выпрямляюсь, не разрывая сцепки наших взглядов и ласково оглаживаю его плечи, грудь, бока… Макс выгибается, скользит подрагивающей ладонью по бедру, очерчивая губы влажной подушечкой пальца другой руки, рвано выдыхает и… Первым закрывает глаза, перехватывая за запястье. Прижимает мою ладонь к груди. На миг, на доли секунды. Но этого хватает, чтобы поймать сердцебиение. Частое, рваное, оглушительное. Мой… Осторожно, удерживая под лопатки и затылок, притягиваю Мака и, рывком поднимаясь, подхватываю под ягодицы. Хочется не так. Не по-звериному. Бесконечно долго. В постели. Хочется любить, а не трахать. Макс хаотично оглаживает шею и плечи, скользит ладонями по лопаткам, обжигает рваным выдохом губы, ерошит волосы на затылке — и, мне кажется, он весь дрожит. Не только дыхание, не только это непонимание, куда деть руки, как ответить… Его буквально прошивает дрожью. От каждого моего поцелуя или касания. И я тащусь от него такого. Балдею от этого оглушительного частого сердцебиения — не вампирского, не ровного и размеренного — человеческого, живого. Просто тащусь, потому что... Наконец-то! Наконец-то, блядь, удаётся добиться не снисхождения, не насмешки, не дурацкой самоуверенности бессмертного шута — удаётся добиться оторопи. Удивить, шокировать. Содрать привычную маску, вытряхнуть из брони. Удаётся увидеть его настоящего. И это завораживает. И это хочется сохранить навсегда. Вот такого — настоящего Мака. Бережно, подаваясь вперёд, укладываю Максима на свежие простыни, на миг зависая над его лицом. Каждое мгновение запоминаю. И этот взгляд — позволяющий всё. Сейчас. Не нужно слов. Мак жмётся ко мне так неприкрыто и искренне, словно моего тепла ему не доставало веками. Выгибается, прикрывая глаза, хватает пересохшими губами воздух и неожиданно всхлипывает. Слизать стон. Зацеловать. Всего. Обхватив его запястья кольцом пальцев, рву вверх, впечатывая в матрас над головой, продолжая удерживать одной рукой. И просто изучаю. Взглядом. Никуда не торопясь. Любуясь диковинным «зверюгой» в отблесках пламени свечей. Припухший рот… Бьющаяся на шее жилка. Зовущая. Влекущая… Выпирающие ключицы... И уходящие вдоль правого плеча рубцы шрамов. Странно. А как же?.. Как регенерация? Эти шрамы кажутся давнишними. Не могу удержаться и невесомо, едва касаясь, оглаживаю их губами, собирая былую боль. Хочется зализать их. Навсегда, совсем стереть с фарфоровой кожи. Максим всхлипывает на вдохе, выгибается и дрожит, глухо выстанывая. Ещё раз и ещё. В ответ на каждое касание губ. Сорвано шумно дышит, хватая воздух губами, и горячечно шепчет скороговоркой: — НенадонеделайтакМитяМитенькаостановисьстойМить! — и мне только больше хочется делать так. Снова и снова. Каждый шрам зацеловать, каждую набитую костяшку на сжатых в кулак пальцах, каждый рваный выдох поймать губами. Макс стонет — громко, не порнушно, не наигранно — по-настоящему стонет, оплетая меня ногами, отираясь, оглаживая бёдрами, дрожа. Ловлю стон губами, голодно вылизываю рот и, разжимая кольцо пальцев на запястьях, снова спускаюсь поцелуями вниз, оглаживая лёгкими касаниями глубокие рубцы от вчерашних, едва затянувшихся, ран. Нет… Не кончиками пальцев. Губами… Губами и теплом дыхания — никак иначе. Мак всхлипывает и дрожит, хаотично скользит ладонями по лопаткам, плечам... Оглаживает шею и затылок. Запускает пальцы в пряди волос — так открыто, доверчиво подставляясь, так выгибаясь и отираясь, что только от этой отзывчивости и открытости можно сдуреть. И шепчет, всё время шепчет на грани слышимости, теряя окончания в стонах и выдохах: — ОстановисьпожалуйстапожалуйстаМитяМитеньканузачемты… стой. Стой… — рвано дыша, выгибается, сводит лопатки, вытягиваясь струной, и снова падает на простыню. Пальцы в моих волосах дрожат. Кажется, будто весь Мак —пылающий подо мной, одуряюще горячий — дрожит. И это пьянит и будоражит. Это заводит до умопомрачения. До бесконтрольного желания целовать снова и снова. Скольжу ниже, осторожно подтягивая Макса к краю кровати и, бухаясь на колени, с нажимом оглаживаю его грудь, мышцы пресса; минуя стояк, рывком развожу в стороны бёдра, оставляя цепочку розовых засосов внизу живота. Мажу языком влажную линию по внутренней поверхности бедра, повторяю путь губами, балдея от его всхлипов и сладкой дрожи. Макс стонет и выгибается, сгибая ногу в колене, до треска стискивает ткань простыни под пальцами, отпускает, прячет лицо в сгибе локтя и запускает вторую ладонь в волосы на моем затылке — не прижимая, не направляя — перебирая пряди, поглаживая. Прикусывает губы на дрожащих выдохах, облизывает сохнущую кожу, сверкая клыками, запрокидывает голову и стонет — снова и снова, протяжно, срываясь на всхлипы от нехватки кислорода, подставляясь моим рукам и губам. И я дурею от него такого. Просто плыву, пьянея от каждого звука, срывающегося с пересохших искусанных губ. И их тоже хочется зацеловать. Всего его зацеловать. Полностью. Целиком. Он невероятен. Всё происходящее кажется сном. Макс здесь — в моей комнате. На моей постели. Под моими губами. Хочется больше. Ближе. Закидываю ноги Макса на плечи и тяну подушку, подкладывая под его поясницу. Вот так. Бля. Какой охрененный вид. Смотрю на него снизу вверх. Взгляд затуманен от желания, совершенно пьяный и… ждущий. Улыбаюсь, возвращаясь поцелуями по внутренней стороне другого бедра от колена вверх. Мак гладит дрожащими пальцами плечи, шею и затылок, ерошит пряди волос и равно дышит, выгибаясь и ёрзая, сгибает ногу в колене, мажет стопой по лопатке. С глухим урчанием засасываю кожу у основания члена и уже едва сдерживаюсь — до дрожи хочу обнять губами влажную головку, слизать каплю с щёлочки уретры. Блядь… Как же я хочу тебя… Тепло выдыхаю на головку и нежно, мягко сминаю её губами, забирая в рот. Слегка засосав, с влажным звуком выпускаю и мажу языком по стволу вниз. Оглаживаю яйца, сминая в ладони и чуть оттягивая. Прижимаю ствол к животу, целуя под мошонкой. Ещё. И ещё раз. Оттянув ягодицы, слитным движением языка мажу от мошонки до копчика, обжигая дыханием влажную кожу. На миг отстраняюсь и буквально дурею, захлёбываясь нежностью. Хочется коснуться губами, ещё припухших после вчерашнего, краёв растраханной дырки. Огладить кончиками пальцев. Скользнуть языком внутрь и упоительно долго любить эту восхитительную задницу, пока Мак не задрожит под губами. Макс беззвучно всхлипывает, стискивая пряди моих волос в кулаке, и протяжно стонет на одной ноте сквозь прикушенную губу. И дрожит. Как же охуительно он дрожит в моих руках. Под языком. От касаний. — МитяМитенькапожалуйстаМить… — шепчет, глотая окончания, и так открыто, так искренне подставляется, выгибаясь и ёрзая, что я не могу ему отказать. И себе. Подтягивая Макса за ягодицы ближе, накрываю мошонку и основание члена ладонью, легко сжимая, оглаживаю губами припухшие края тугой дырки и со стоном засасываю, сразу ныряя языком внутрь, очерчивая горячие мышцы, дурея от того, как они поддаются, позволяя скользнуть глубже. Перехватываю ладони Макса и укладываю на ягодицы, вынуждая самому растянуть их в стороны. Для меня. Он всхлипывает и удивительно послушно поддается, почти поскуливая, подставляя горячую задницу, оттягивая пальцами подрагивающие края, ёрзая и подаваясь навстречу, стараясь насадиться. Кружу языком, не проникая глубже, очерчивая пульсирующую дырку, мажу по напряжённым пальцам Мака и с рычанием засасываю, толкаясь языком внутрь. Снова и снова. Стараясь с каждым разом нырнуть глубже. Оглаживаю горячие гладкие стенки, чувствуя, как они сжимаются вокруг языка, балдею от частых рваных всхлипов Макса. Хочет. Хочет больше. Подаётся навстречу, ёрзая под ласками. Кажется, его пальцы уже внутри… скользят вместе с моим языком. Невероятный. Мой. Цепляю рукой пузырёк со смазкой, свинчиваю большим пальцем крышку и, на миг отстранившись, обильно лью меж ягодиц, завороженно наблюдая, как смазка затекает внутрь, как лоснится дрожащая задница. Мак вздрагивает раз, второй, глухо поскуливая, прикусывает губу и, теряя самообладание, крупно дрожит. Очерчиваю скользкую дырку подушечками пальцев, собирая смазку, вторую ладонь прижимаю к нежной коже с внутренней стороны левого бедра, с нажимом оглаживаю, веду линию, накрываю член и мошонку, легко сжимая в горсти. Максим издает не поддающийся классификации звук и стонет на грани слышимости. Склоняюсь, щекоча дыханием кожу, целую под мошонкой и, выворачивая кисть, медленно скольжу сразу двумя пальцами внутрь, растягивая горячую мокрую задницу, проникая всё глубже, оглаживая вкруговую. Макс стонет и подкидывает бёдра, подаваясь навстречу. Торможу его, усмехаясь. Не прекращая растягивать под влажное хлюпанье, зажимаю головку в кулаке, улыбаюсь и целую под ней, прижимая стояк к животу. — Легче, Мак, — щекочу теплым дыханием ствол, покрывая короткими поцелуями. — Легче. Не торопись. Медленно сгибаю и осторожно развожу пальцы, лаская дырку изнутри, резко вынимаю их, оставляя влажный след на коже, прочерчивая линию по мошонке и стволу. — Иди сюда, — подхватываю Макса под бёдра и лопатки, поднимаю и, устраиваясь на краю кровати, усаживаю к себе на колени. Близко. Лицом к лицу. На миг заглядываю в пьяные мерцающие глаза, растворяясь в изумрудной зелени радужек, медленно оглаживаю бока и спину, лопатки, плечи и шею, и зацеловываю бьющуюся жилку, линию челюсти, скулы. Макс так доверчиво льнёт и жмётся ко мне, так ёрзает на коленях... Так всхлипывает… Притягивает за затылок и медленно, нежно, глубоко целует, засасывая губы, лаская рот. Накрываю ягодицы ладонями, сминая и раздвигая, приподнимаю Максима и плавно насаживаю на стояк. Мак выстанывает в рот, разрывая поцелуй, запрокидывает голову и выгибается, беззвучно вскрикивая, прокусывая губу, дрожа и обжимая член горячими тугими стенками, ритмично сжимаясь на нём. Глажу Макса по пояснице, меж лопаток вдоль позвоночника. Собираю пальцами капли проступающей на спине испарины, сцеловываю её со лба. Мак срывается на протяжный жалобный стон, дрожит на мне, стискивая ещё сильнее, и прижимается лбом к плечу. — Тише, — шепчу ему чужим низким голосом, поглаживая по затылку, топя пальцы в кудрях, скольжу ладонью по спине и сцеловываю капельку пота с шеи. — Тише, Макс, тише. Расслабься. Он дрожит всем телом, вытягивается струной, выгибаясь, приподнимается, почти позволяя стояку выскользнуть, и резко насаживается, глухо вскрикивая. Перехватываю его под ягодицы, сцеловываю восхитительный звук и, удерживая этого придурка, не позволяю ещё раз провернуть такой финт. Поясница под моей ладонью мокрая от испарины. Макс крупно дрожит, постанывая. Ловлю его губы своими, медленно засасывая, оглаживая, лаская языком. Продолжая удерживать его за ягодицы, начинаю двигаться короткими неглубокими толчками. Макс всхлипывает, хватая воздух ртом, утыкается лбом в плечо, ведёт задницей в попытке насадиться, пропуская глубже, но я не позволяю. Мучительно-медлено двигаюсь, плотно стиснув зубы, пока Макс стонет, на всхлипах глотая воздух, выгибаясь и подрагивая. Поглаживаю его ягодицы, успокаивая, собираю смазку на припухших краях, ощущая, как Максим расслабляется, как ломается сопротивление, и на пике очередного движения погружаю внутрь четыре пальца. Неглубоко — на фалангу. Раскрывая мокрую дырку. И одним резким толчком вхожу до упора, натягивая его на стояк. Макс вскрикивает и выгибается, широко распахивая глаза, запрокидывая голову, силясь вдохнуть глубже, оставляя на спине росчерки от ногтей. Как же мне хочется рвануть его за затылок и впиться в приоткрытый рот, но руки заняты. И Макс склоняется сам. Дрожа, сквозь рваное дыхание и глухие стоны утягивает меня в поцелуй, лаская губы губами, засасывая и оглаживая, очерчивая рот языком, всхлипывая, прижимаясь так тесно, что, кажется, мы вплавляемся друг в друга. Отирается стояком о влажную от испарины, разгорячённую кожу, дрожа, сжимает мой член тугими пульсирующими мышцами и так восхитительно с глухих стонов срывается на беззвучные вскрики, что мне хочется слушать его вечно. Бля… Меня ведёт от него такого. Хочется видеть. Трахать тягуче-медленно, считывая каждую эмоцию с бледного лица, подёрнутого лёгким румянцем. Вгрызаюсь в плечо Мака, насаживая его до упора, и, подхватив под ягодицы, поднимаюсь, удерживая на члене. Почти скулит, вдавливая меня в себя скрещенными на пояснице ногами. Выгибается и коротко хрипло вскрикивает, запрокидывая голову, сжимается, пульсируя вокруг моего стояка, оставляет царапины на лопатках и совершенно беззвучно орёт, стискивая плечи до отметин. Опрокидываю Макса на спину, сцеловывая, слизывая стоны, и мощными, глубокими толчками втрахиваю в матрас, нависая, стараясь с каждым движением бёдер тирануться о его стояк прессом. Максим притягивает меня за затылок, выгибается и подмахивает, опьяняюще горячо отвечая, вгрызаясь в рот, впиваясь в губы, трахая языком. Коротко вскрикивает, дрожа и почти скуля, оцарапывая плечи и спину. Сминает под ладонями ягодицы, удерживая, и утыкается мокрым лбом в не менее мокрое плечо, абсолютно беззвучно смеясь, дрожа и обнимая меня за шею. И это… Страшно. Это так напоминает что-то, совершенно не вяжущееся с Максом, что просто не верится. И мне хочется зацеловать всё его лицо, каждый сантиметр его тела. Приподнимаю Мака под лопатки, глажу по затылку и целую — медленно, осторожно, нежно. Тепло выдыхаю в губы и заглядываю в пьяные зелёные глаза. Максим ведёт бедрами, ритмично сжимается вокруг стояка и лыбится, будто ничего только что не было. И резко рвёт одной ладонью за ягодицу, заставляя войти до упора. Коротко целует в губы, слизывая выдох, и беззвучно шепчет: — Дай мне. Дай мне, иначе я сейчас сдохну, ты не хочешь видеть меня таким, Митя, Мить, пожалуйста, пожалуйста, Митенька… — не слышу — читаю по губам. Блядь! Сумасшедший мой. Выгибаю шею, подставляя его губам, и, впечатывая за затылок, удерживаю, толкаясь в горячую пульсирующую дырку до шлепка яиц. Обжигающе ярко… Как же… Толкаюсь снова. Глубже. Почти насквозь. Вжимаю его в себя, балдея от внутренней дрожи мышц, от жадного всхлипа и сладкой дурманящей боли, когда зубы Мака прокусывают венку на изгибе шеи. Двигаю бёдрами мощными слитными толчками, отираясь прессом о его влажную головку. Перед глазами пьяная дымка. Туман… Мой! Весь! — Мы кончим вместе, родной, — шепчу, сжимая серебристые локоны в кулак, и отрываю Макса от своей шеи, заглядывая в совершенно пьянючие глаза. — Сейчас. Мак разжимает зубы, запрокидывает голову и вскрикивает, сверкая окровавленными клыками, выгибается, оставляя росчерки от ногтей на спине, рывком прижимает меня к себе за ягодицы, заставляя толкнуться глубже, и ритмично сжимаясь, беззвучно орёт, кончая. Насаживаю его до упора и с глухим рыком кончаю почти одновременно, вздрагивая глубоко внутри, чувствуя как пульструет его член, зажатый между нашими телами, как сокращается, сжимаясь вокруг моего ствола, горячая дырка. Макс дрожащими руками оглаживает мои ягодицы, поясницу, спину и плечи, мешая под ладонями испарину с кровью, и обессиленно падает на смятую постель, загнанно сбито дыша. Глаза тёмные, взгляд поплывший, губы в крови, на коже бисерины испарины, влажные кудри размётаны по простыне. Не вынимая члена из пульсирующей задницы, слегка отстраняюсь, оглаживая распростёртое подо мной любимое тело обожающим взглядом, но больше ничему не удивляюсь. Всё правильно. Так, как должно быть. И нежностью просто размазывает. Слизать капельки крови. Испарину… Зацеловать истерзанный рот… Вылизать всего… Накрыть собой и раствориться друг в друге. Макс пьяно улыбается и уже привычно тянет ко мне руки, обнимая за плечи, сгребая, роняя на грудь. Гладит лопатки, плечи, шею и затылок, обнимает лицо ладонями и сквозь сбитое дыхание целует в губы — коротко, мягко, нежно. Ещё раз и ещё. — Мить, — выдыхает на грани слышимости, продолжая улыбаться, гладит по скулам подушечками пальцев. — Митька… Я накрываю дрожащую ладонь своей, изворачиваюсь и целую линии. И слова застревают у Макса в горле. — Тшшш, — шепчу, касаясь губ губами, мажу кончиком носа по его носу, подхватываю под лопатки и, осторожно выскальзывая из горячей растраханной дырки, сажусь среди сбитых одеял на развороченной постели, прижимая Максима к груди. И он так порывисто обнимает в ответ, так отчаянно, так… У меня сердце пропускает удар. Сминаю его губы своими, нежно оглаживая языком, вылизывая, собирая осторожными касаниями испарину с подбородка и пряные солоноватые капли с уголоков губ. Глажу Макса по затылку, зацеловывая бьющуюся на шее жилку, и прижимаю к груди. Сейчас он не упырь, не охотник. Нет штампов и ярлыков. Нет ничего. Весь мир сужается до размеров этой небольшой комнатушки в деревенской избушке. До сбитого дыхания на губах, до подрагивающего тела в моих руках. Хочется вжать его в себя. Баюкать у груди, считывая биение сердца своим. Это невероятная. Нереальная близость. Так просто не может быть… Но есть! Мы — словно одно целое сейчас. Он и я. Мы. И ничего вокруг больше не существует.