Радуга над Мюнхеном

Зачем? Когда Антуан, изрядно хромая, медленно плëлся по казавшемуся ему бесконечным коридору, беспричинно вздрагивая и прокручивая внутри причиняющие лишь какую-то тупую зацикленную боль воспоминания, внутри него раздавался один и тот же донельзя банальный и одновременно с этим максимально бессмысленный вопрос, который ни на секунду не утихал и старательно сводил этим с ума, заставляя с каждой секундой всë больше терять и без того не всегда стабильную связь с реальностью. И всë же, зачем? Антуан не знал и сколько бы ни думал, не смог бы найти ответа, который был бы хоть на километр близок к истине. Потому что Гризманн впервые в собственной жизни по-настоящему серьëзно задал себе пугающий вопрос: «Что заставляет людей убивать?», и, конечно же, он не мог однозначно ответить на него, как бы ни ухитрялся и какие бы усилия ни прилагал. Но почему? Отчего другим эта дверь в мир чужих мотивов и желаний была беспрепятственно открыта, а Антуану наглухо заперта? Этого он никогда не понимал и вряд ли когда-либо осознает, даже если от подобного понимания будет зависеть его жизнь. Однако главным, несмотря ни на что, продолжал оставаться процесс, попытка трансформировать неизведанное в уже известное, но и здесь Гризманн почему-то терпел сокрушительное поражение, издевательски балансирующее на грани полнейшего и одновременно с тем отчаяннейшего провала. Антуан проигрывал, и это ему отнюдь не «не нравилось»: это лишь пугало его, доводило до нервной дрожи и заставляло постоянно оглядываться, в надежде не увидеть за спиной того самого человека в клетчатом пальто, который всегда знает, как причинить боль, но всë равно по собственным заверениям остаëтся светом этого мира. Но был ли он прав? Или всë же нет? Чем больше и детальнее Антуан анализировал полученное им письмо, тем точнее приходил к определëнному выводу: слова убийцы были по-настоящему безумными, и вкупе с данной незавидной характеристикой они абсолютно не имели какого-либо смысла, были напрочь лишены логики. Не оставалось сомнений, что совершивший все преступления в отеле человек имел помутнившийся рассудок, но разве душевнобольные способны на столь продуманные действия? Могут ли они с садистским хладнокровием совершать подобные зверства, а потом бесстрастно и с непревзойдённым мастерством заметать следы, оставаясь неуловимыми для следствия даже после того, как оставляют в живых свидетелей? Нет, как иллюстрирует история, на такое способны лишь вменяемые люди. Но разве здоровый человек стал бы убивать? Антуан силился понять именно мотивацию, однако все его жалкие, детские и наивные попытки, отличающиеся искренней самоотверженностью, были тщетными, хотя, казалось бы, буквально вся колода карт была раскрыта в письме и в строчке, взятой из Евангелия: несомненно, убийцей был религиозный фанатик, некий утрированный Чарльз Мэнсон от мира отъявленных психопатов, избравших в качестве главного оружия культ, а в данном случае – всеми любимое христианство в радикальной форме. И пусть это было очевидно, конкретно в этом звене общей цепочки рассуждений и прочих логических построений Гризманн сталкивался с главным противоречием, рушившим остальные выводы. Ведь увиденная Антуаном мораль была слишком далëкой от религиозной, чтобы приобретать хоть что-то общее с уже упомянутым выше христианством. А для дотошного и щепительного следователя, склонного лишь к бездейственному и умозрительному созерцанию различных нравственных позиций, это было поистине принциально и важно. «Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив. Не до конца прогневается, ниже во век враждует: не по беззаконием нашим сотворил есть нам, ниже по грехом нашим воздал есть нам». Не это ли говорится в Псалтири, и не этой философии придерживается вся христианская догматика? И не значит ли тогда, что хрупкий мир справедливости, созданный преступником, в один миг разрушается? Неизвестно и в высшей степени неясно. Ведь та же книга противоречит самой себе: «яко весть господь путь праведных и путь нечестивых погибнет», разве нет? Подобный парадокс и расхождение сбивали с толку Гризманна, мешая ему рассуждать дальше. И в этом, наверное, не последнюю роль играла одна очень важная и значимая, но маленькая особенность, которая крылась ещë в детстве Антуана и не позволяла ему критично и объективно оценивать реальность, не зацикливаясь на совершенно бессмысленных аспектах. Но почему он не мог просто сделать волевое усилие и заставить самого себя перестать заниматься бесплодной прокрастинацией? Ответ был довольно банальным и предсказуемым: как и многим другим, Антуану был необычайно противен вопрос религии, он чувствовал интуитивное внутреннее отвращение, он физически не мог верить, однако ему приходилось делать это долгие годы, вернее имитировать то, что он действительно верит. А значит, у него было достаточно времени, чтобы однажды обдумать все тревожащие его вопросы и прийти к единому умозаключению. Но этого не случилось. Гризманн не смог или просто-напросто не захотел, однако нашëл по-настоящему интересующую его проблему: нравственность, категории морали, добродетель и грехи. Ведь все эти темы перекликались с хорошо знакомой ему правовой системой, и в той или иной форме присутствовали в обществе в привлекательной независимости от верующих и их интересов. Однако эту плоскость Антуан так и не сумел познать, ни с помощью веры, ни без неë. И внутри, кроме отвращения к религии, бесполезной и угнетающей, заставляющей людей подчиняться своим правилам, не давая буквально ничего взамен, постепенно, словно неспешно выработалось новое не сравнимое ни с каким другим чувство: ненависть к ней. «Религия – это костыли, но не более», – ещë в подростковом возрасте уяснил для себя и впервые озвучил вслух Антуан, но даже эти слова его мать, верующая практически до фанатизма, пропустила мимо ушей. «Ты не прав», – ответила тогда она, изящным движением руки, которое, однако, всегда до одури раздражало своей грациозностью, разливая только что заваренный чай, совсем недавно притащенный из церковной лавки, и сладкий, приторный и неестественный запах которого полностью заполнял всю кухню, не давая сбежать и будто бы уничтожая кислород, удушая. Антуан прекрасно помнил тот вечер, словно он был вчера, и сейчас эти образы снова всплывали в сознании, вызывая давящую неприязнь: мельчайшие подробности, абсурдные детали опять переносили в неприятное прошлое, и воспоминания в прямом смысле оживали, вновь и вновь, возвращая с собой пережитую палитру эмоций: ярость, которую принудительно нужно скрывать, ощущение стыда и неполноценности, потусторонний детский страх и, наконец, венец всего этого – сильнейшую ненависть, не ушедшую даже по прошествии стольких лет. «Вера – это человеческая опора, сынок, это стержень. Неужели ты не понимаешь и настолько простых вещей?», – добавила после всего уже сказанного мать и строго посмотрела на Антуана, будто бы ожидая, что случится что-то необычное, и за произнесëнными словами последуют взрыв. Но этого не случилось: парень лишь ушëл в пустующую комнату брата, теперь служащую свалкой для огромного количества старых и ненужных вещей, не собираясь ни чего-то доказывать, ни при этом менять собственное мнение. Он не знал, любил ли он мать после всего, что пережило всë семейство по еë вине, но Антуан был уверен в одном: он ненавидит то, что превратило его детство и юность в ад. Ненавидит походы в церковь каждые выходные, удавку под названием крест, висящую у него на шее, не может выносить развешенные повсюду иконы, из-за которых он даже не может приводить в свой дом ровесников, и без того уже нашедших повод издеваться на местным недотрогой и сыном съехавшей с катушек религиозной фанатки. Антуан окончательно понял, что в сложившейся ситуации была виновата лишь вера, за которую так цеплялась его жалкая безработная мать, не получавшая даже пособия. И разве можно было найти иную первопричину в том, что жизнь Антуана была сломана? Наверное, ни соседи, ни знакомые, ни даже само семейство Гризманнов, (за исключением сбежавшего из дома и из-за этого проклятого старшего брата), не понимали, что они были неблагополучными. Но теперь Антуан, взрослея, постепенно открыл глаза, и перед ним предстала ужасающая картина, где нищета и ущербность были лишь началом, верхушкой огромного айсберга, основание которого целиком не может попадать в поле зрения поверхностного наблюдателя. Но откуда взялась бедность в семье, где отец занимает неплохо оплачиваемую должность, купленная в кредит квартира является неотъемлемой собственностью, а все дети прилично одеты и, вроде бы, сыты? Дело заключалось в том, что всë вышеперечисленное было фарсом: доходы главы семейства значительно преувеличивались и были скромны, а большая их часть тратилась на оплату огромных долгов и, как же без этого, на покупку атрибутов жизни каждого верующего, которые обходились недëшево. Квартира? Она превратилась в некое подобие свалки, в дом скорби, наполненный мусором и иконами, и все еë обитатели уже давно ютились на одном диване. А про средства, которые тратились на «превосходное» содержание детей и не приходилось говорить: весь скудный гардероб состоял из исключительно отданных знакомыми и многочисленными дальними родственниками вещей, которые не единожды перешивались и меняли своих хозяев, а приëмы пищи ограничивались льготными завтраками и обедами, от одного вида которых хотелось отправиться в царствие небесное, если оно, конечно, вообще существует. И с того памятного вечера Антуан твëрдо сделал выбор, что же довело его семью до того, что именно выражалось в мелких ограничениях и больших проблемах. Из-за чего ему делали ненавистную короткую стрижку, запрещали смотреть популярные или просто классические фильмы, шутить на какие-то темы, читать определëнную литературу и слушать интересующую музыку. Антуан осознал, что ограничивало его, и что же навсегда отделило от остальных, выбросило из нормального общества: мамина опора, которая уничтожила его. Вера. Религия. Так что всë же зачем? Зачем искоренять из мира то, что является по шаблонному определению плохим, греховным? Ведь порой добродетели, лицеприятные и благовидные поступки оказываются более опасными, разрушительными и ужасными, чем сами преступления. И что вообще считается грехом? Если брать за основу структуру преступного деяния, как это всегда делал Антуан, то всë предельно ясно: нужен определëнный состав, перечень признаков. Наличие общественной опасности, самого действия или бездействия со стороны человека, принципа вины и в целом уголовной противоправности. Но ведь в этой чëртовой религии такого нет! Дифференциация проступков расплывчата, она даже несправедлива: игра в карты такой же грех, как и убийство, а аборт наказывается чуть ли не больше, чем кража чужой собственности. И разве можно приравнивать настолько разные по своему содержанию человеческие ошибки, приводя их к единому знаменателю и клейму? Да и ошибки ли это вообще? Антуан помнил, что в самом раннем детстве он однажды увидел в изрядно захламлëнном книжном шкафу притягательный, объëмный тëмно-синий переплëт, с написанной на нëм громкой и загадочной надписью: «неопознанное». После этого, тогда ещë совсем маленький мальчик с трудом открыл тяжëлую стеклянную дверцу, покрытую пылью и испещрëнную трещинами, а тонкая рука потянулась за заветной книгой, полной тайн. Но еë остановило знакомое прикосновение матери, словно всегда находящейся рядом со своим сыном и следящей за ним и его жизнью. «Тебе ещë рано такое читать», – со смехом сказала она, снова закрывая шкаф. И почему-то, Антуан больше никогда не прикоснулся к этой книге. Даже после того, как всë, стоящее на полках, было прочитано, он не смог приблизиться к загадочному переплëту, за которым могло скрываться что угодно. И даже когда Антуан бежал из собственного дома, уподобляясь брату из-за того, что родители протестовали против дальнейшего изучения их сыном криминалистики, он не смог убедить себя забрать эту книгу. Так что же было «неопознанным»? Гризманн так и не нашëл в себе храбрости, уничтоженной до этого годами раболепной покорности, чтобы узнать, и теперь закономерно жалел. Потому что человек, с которым он к несчастью успел столкнуться, действительно подходил под это определение. «Неопознанный», – вот, как следовало назвать убийцу. Ведь тот без каких-либо альтернатив был самым настоящим психом, непонятным здоровому человеку. Так может, чтобы узнать его мотивы, следовало воспользоваться помощью точно такого же неуравновешенного психопата? Антуан нахмурился, на секунду вспомнив о всегда тревожившей его истории, связанной с взаимоотношениями Левандовского и Ройса. И внутренний голос, обычно предпочитающий лишь едкие насмешки издëвки, впервые за долгое время вполне отчëтливо подсказал, что в будущем эти двое однозначно сыграют очень и очень важную роль. А тем временем, в кабинете, в который направлялся следователь, царил настоящий хаос, вызванный, однако, вовсе не недавними участниками драки, которые сейчас предпочли бы напряжëнную тишину, а не вызывающий в последнее время неподдельный страх и параноидальную тревогу шум, и тем более крики, которых, в свете последних событий, было предостаточно. Поэтому, несмотря на возникшие разногласия и не подвергающиеся отрицанию проблемы внутри коллектива, Мейсон, Бен и Тимо в высшей степени спокойно уживались друг с другом в этой маленькой комнатке, всем своим отталкивающим видом и тлетворной атмосферой напоминающей склеп. Ведь глубоко внутри эта троица всë равно оставалась дружной, они были одной командой, и это нельзя было отнять, какими бы серьëзными не были их конфликты. Да и к тому же, висевшее в воздухе нервозное ощущение опасности и ожидание наказания сплочало, как ничто. Так что у Юлиана и Кая, которые по распоряжению Антуана выполняли функции молчаливых, но бесполезных в случае действительно возникших проблем надзирателей, не было никакой работы, и они лишь с долей смущения и неловкости от собственных задач присматривали за будущими допрашиваемыми, ведущими себя во всех существующих смыслах мирно и безобидно: Чилли, как и всегда, в своей привычной манере постоянно силился глупо пошутить, развеселив себя и остальных, и от него буквально веяло каким-то искренним позитивом; уставший и снова ставший неописуемо добродушным Мейсон, мягко улыбающийся своей самой солнечной и тëплой улыбкой, уютно и умиротворëнно полудремал на широком плече друга, а Тимо с интересом смотрел на обоих, будто смирившись с тем фактом, что единственный способ одержать победу в ссоре – отказаться от неë и всë же начать ценить то, что навсегда остаëтся с нами, и что мы отчего-то предпочитаем не замечать, акцентируя собственное внимание лишь на том, что вызывает ненависть и отвращение. Однако счастье и тишина, на некоторое мгновение воцарившиеся в кабинете и вызывающие у Юлиана смутные, безотчëтные чувства тоски и зависти, длились недолго и были быстро разрушены, как всë переходящее, неустойчивое и хрупкое, как хрусталь, и так редко появляющиеся проблески спокойствия снова потонули во всепоглощающем жадном мраке. Опять, в который раз вернулся непрошенный холод, но его причиной теперь, ко всеобщему удивлению, стал раньше незаметный никому, безобидный на первый взгляд Джио Рейна, до этого спокойно спавший на диване. Но теперь он больше не мог терпеть, и это стало настоящим ужасом для остальных. И для него самого в том числе. Ведь... Джио было страшно, больно и обидно. Джио было холодно, одиноко и пусто. Но на этот раз под рукой уже не было шприца. Его физически больше не могло быть. Но длинный путь-психотроп никак не заканчивался, а белая дорожка не могла запутать раз и навсегда, чтобы жертве, убийце и свидетелю наконец открыли врата в тот самый вымышленный город, вымощенный золотом. И ничто уже не могло вновь вернуть розовый мишуры, которая исчезнув, раскрыла прятавшееся за прекрасной блестящей оболочкой тёмное облако разрушающей всепоглощающей могилы, скрывавшийся где-то вдалеке крах. И Джио пришло болезненное осознание, что он променял свою жизнь на звенящий пакетик кайфа, который поначалу дарил радость. Он обменял душу на фантики, на проволоку из одуванчиков, которая внешне такая манящая, такая безвинная и такая прекрасная, но внутри содержит лишь боль. И одуванчики, наверное, могли бы быть зеркалом, но стали призмой. Могли бы отражать, однако предпочли исказить. А теперь они исчезли, и всë, на что был способен Рейна – это ковырять такой необходимый ему замок штопором. Конечно, он делает это усердно, но оно так не работает. И остаëтся лишь сдаться, принять действительность, смириться. Сдохнуть. Но это причиняет нестерпимую боль. И ломка превосходно справляется со своей главной задачей: уничтожить тело, рассудок и самого Джио. Ведь теперь у него ничего нет, кроме непереносимых физических и моральных страданий, даже веры. Веры в то, что уносящая тебя в цветные сны таблетка здесь. В кармане джинсов. Между пачкой сигарет и упаковкой успокоительного. В маленьком прозрачном зипе. Но еë там нет. Тонкие трясущиеся пальцы в миллионный раз истерично потрошат содержимое карманов. Слёзы бесконтрольно льются из глаз, колени трясутся, и приходит понимание, что еë, по сути, и не должно там быть. Ничего не осталось. А яркая для всех, но несчастная в своём вечном одиночестве, мрачная плачущая луна-убийца закатилась за несуществующий горизонт, в последний раз осветив обглоданные и жалкие скелеты когда-то так изощрëнно уничтоженных мыслей. И Джио уже не контролировал себя: его накрыла мягкая волна сюрреализма, заботливо заменившая несуществующую реальность, а завтра вдруг прошло, оставив вчера впереди. Так что ему всего лишь была нужна верёвка. Газ, снотворное, острое ржавое лезвие. Однако их не было, и оставалось лишь уничтожать вещи вокруг себя. Практически сразу, как только Джио, пьяно пошатываясь, поднялся с дивана, вернувшийся на круги своя мир впал в безумие. Парень вымещал собственную боль и отчаяние на окружающих его предметах, не считаясь ни с чем, ломал и рвал всë, попадающееся на глаза, и, конечно же, все, кто дожидался прихода следователя в кабинете, поспешили как можно скорее уйти. А бушевавший внутри Рейны ураган лишь усиливался, принимая всë новые и новые обороты: где-то на периферии его сознания, в сумасшедшем мозгу некоего Джованни, в коже которого нашло своё пристанище безумие, вновь и вновь, раз за разом оживало болезненное и ужасающее прошлое, а сознание разлеталось на сотни осколков, истошно крича, словно симфонический оркестр мëртвых обезличенных марионеток. – Я НЕ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ТЫ УМИРАЛ, ДЖЕКИ! – воскликнул Джио, снова видя смерть собственного брата и его взрослые серьëзные глаза, которые уже не улыбались, а обвиняли, и из блестящих, живых превратились в тëмные и тусклые. – Неужели ты действительно думал, что я... Я... Я же люб-бил т-т-тебя, я... Рейна жалко выронил из рук старательно сжатую псевдокитайскую и наверняка дешëвую вазу, которую хотел бросить в стену, но она только с тихим грохотом покатилась по заглушающему любой шум ковру, а сам Джованни, закрыв лицо ладонями, медленно сполз вниз, захлëбываясь в слезах. – Что здесь произошло? – внезапно раздался до боли знакомый голос, и грубая рука, безуспешно старающаяся казаться мягкой и быть аккуратной, опустилась на плечо Джио, который, сделав над собой усилие, до крови прикусил губу и вперил невидящий взгляд в подошедшего к нему парня. Он не понимал, что происходит. – Э-эй, Капитан Америка. – немного настойчивее и требовательнее сказал тот же самый голос, и внутри Рейны что-то изменилось. В памяти всплыла вечная бутылка дешëвого пойла и облако дыма, неприятный запах табака и грубый акцент, смешанный со звонким звуком открывающейся жестяной крышки. Всë это было родным и уже не вызывало вопросов. И Джио преданными глазами посмотрел на Эрлинга, даже не удивляясь, что пришëл именно он.