Ошибка неизбежна

      Подумаешь, велика тайна… Да я с первого взгляда понял, что этот странный белобрысый мужик— мой отец. Всмысле, мой и сестрёнки. И не названный отец, каким его считали все, кого он забрал с собой — а настоящий. И я действительно сам догадался — не потому, что знал, а просто что-то в груди ёкнуло; видимо, младенческая память отозвалась. Как-то так. Ди же я поначалу решил о своём предчувствии не говорить, хотя это оказалось невозможным, ведь мы всегда выкладывали мысли друг другу. …Так как же это произошло? *** Жили мы с сестрой да не тужили — если можно сказать «не тужили»… — в странном таком местечке. Лично для меня — неприятном. Приют, в общем-то. «Подкидыши…» — хмурым шепотком отзывались воспитательницы, едва Ди начинала раздражать их вопросами о семье. Ей и вправду было интересно. Воспитательниц было всего двое — похожие друг на друга высокие, с острыми чертами лица и непонятным характером женщины: иногда они добродушно разговаривали с нами, иногда лишь раздражённо поглядывали, и от чего зависят их настроения, никто так и не выяснил. Для меня они были будто одним человеком — я и не пытался их различать. Может, эти женщины были разными. Не помню. Я даже лиц их не могу толком описать — в моей голове они словно скрыты какими-то неопределёнными пятнами. Я действительно немного могу вспомнить о жизни в приюте. Могу сказать только вот что: его запустение было очевидным делом. Нас всего-то было двадцать шесть, а во всех пяти жилых комнатушках протекала крыша и проваливались прогнившие доски на полу. (Их кое-как пытались прикрыть подручными средствами, но по ночам, во время визита в туалет, кто-то да наступал в дыру и спросонья громко пугался, из-за чего всем обитателям комнаты приходилось подниматься и выяснять, в чем дело.) В комнате воспитательниц обстановка была не лучше, разве что у них были шкафчики с запасом нового постельного белья — пара мальчиков из нашей комнаты как-то раз рискнула подглядеть. Их лишили порции обеденного супа, однако мысль, что женщины живут ничем не лучше своих подопечных, успокаивала ребят. (Кстати говоря, те мальчики вовсе не горевали из-за супа — кусочки моркови и от силы половину картофелины в остывшей воде они на дух не переносили. Ди тогда отдала им свой ломоть сухого хлеба—настолько сухого, что поделить его пополам всё не получалось; среди детей эти ломти именовались сухарями. Поглядев на свою сестру, я отдал им и свой кусок, хотя, если быть честным, я вовсе этого не хотел.) Причины, по которым женщины всё ещё продолжали поддерживать статус деревенского приюта в этом обветшалом доме, мне и до сих пор неизвестны. Но всё-таки жаловаться на всё это среди детей было не принято — у нас не было дома и семьи, к чему задумываться о каких-то неудобствах? Нужно наслаждаться тем, что есть. И да, в одну прекрасную ночь девочка из третьей комнаты пошла к воспитательницам из-за приснившегося кошмара, а в помещении для персонала никого не оказалось. Вместе с новым постельным бельём из ветхих шкафчиков. Вместе с книгами из местной библиотеки, под которую отводилось нечто вроде кладовки. И вместе с недельным запасом сухарей. Как назло, шёл сильный дождь, сопровождающийся неистовыми раскатами грома, так что прохладный осенний душ был нам обеспечен. «Что ж, нас кинули.» — казалось, в тот момент так подумал каждый. И эта мысль вряд ли была ложью. ***       Мы делили орехи и ягоды, которых насобирали старшие при прогулке в лес и исследовании территории, когда где-то размеренно начали скрипеть половицы. Дети переглянулись; все из нас были на месте, а немногочисленные жители деревни предпочитали здесь не бывать—скорее всего, побаивались. Хотя, иной раз тем, кто ходил добывать перекусы, перепадал хлеб или ещё что от сострадательных бабушек. Так кто же мог забрести в эту развалюху?..       Все разом уставились на изящно вошедшего мужчину: кто — удивлённо, кто — зашуганно, кто — враждебно. Тот каждого окинул взглядом и непринуждённо улыбнулся. —Здравствуйте, крошки, —даже с какой-то нежностью произнёс он, —Заждались? *** —Братик, что такое? Снова больно? Ди резво подбежала к моей кровати и присела рядом, несмотря на то, что сейчас я мог бы разрушить всё вокруг и даже не обратить на это внимания. —Ага… Извини. Тебе снова приходится видеть меня таким. —Ну что ты такое говоришь… Глупый. —она ласково улыбнулась и, заправив светлую прядь волос за ухо, положила свою маленькую ладошку на мой лоб, — Давай отвлечёмся. —Да как же я отвлекусь, если мне ничего не удаётся в таком состоянии? — да уж, врагу не пожелаешь таких болей. Идиотская способность. Идиотский Витольд. —А давай сочиним песенку! — она тут же осознала, что сказала что-то совершенно детское и от смеха даже зажмурилась. Детское… С каких пор нам запрещено мыслить «по-детски»? —Конечно, — я тоже улыбнулся. Ну что за прелесть, как можно ей сопротивляться? Она не просто моя драгоценная сестра, она — моё спасение. —Хм-м-м… — Ди задумчиво коснулась пальцем нижней губы, — Я хочу петь что-то такое, что будет успокаивать тебя в такие тяжёлые моменты. —О, ну что ты… —Никаких «ну что ты»! Я хочу тебе помочь! — пылко воскликнула она, стукая кулачками по своим ляжкам. Я слышал, что у каждого человека есть мама. Я не знаю, кто наша мама, но она точно была очень хорошим человеком. Определённо. —Раны залечит яд, — Ди прикрыла глаза, что обозначало её особенную вдохновенность, — М-м… Её тонкие пальцы начали что-то перебирать в воздухе, словно создавая мотив песни.        —Раны залечит яд,       Гибель тем суждена,       Кому не нужна она.       И павших на дно не простят. Этот голосок ласкал мои уши; казалось, что пение —это какое-то таинственное волшебство моей сестры и им она могла успокоить меня в совершенно любых обстоятельствах. И сейчас я и впрямь почти засыпал, несмотря на невозможное жжение в глазах, на бурлящий гнев внутри, на невозможную ненависть ко всему этому миру, кроме Ди. —Странная песня, —заметил я. —Извини, —смутилась та, немного покачав белокурой головой, —Я только высказала то, что вдруг оказалось в моих мыслях. —Знаешь, если бы весь мир вдруг решился на конец света или ещё на какую-нибудь ерунду, мне бы было на него плевать. —решил высказаться я, уже будучи на грани между крепким, освобождающим сном и потерей сознания, — Мне нужна только ты. Как бы много хороших людей не было— я ничего о них не знаю, ведь рядом со мной с рождения лишь ты одна. Я люблю только тебя. Ты… Ты… Аргх! —Какие эгоистичные вещи ты говоришь, братик. — лицо Ди через туман в моих глазах все равно выглядело добрым. Не снисходительным, а именно искренне добрым. Почему она не достойна лучшей жизни? ***       Что делать, если самого близкого человека, которому я доверял больше самого себя, которого я любил больше всей своей жизни — что делать, если его вдруг не стало? Как выражать свои чувства? А как понимать, что ты что-то чувствуешь? О чём нужно думать? Может, нужно плакать? Но я не смогу изменить ничего этими слезами. И словами. И чувствами. Даже если я жив, что я могу изменить? Но почему я жив, а моя сестра — нет? «Ди…» «Ди!» Кого я зову, если тебя нет? «Не волнуйся, всё будет хорошо.» — так ты сказала. И смешалась с личностью другого, абсолютно чужого, искусственного человека. «Та девушка спасла нас.» Я знаю, что не только нас — она думала и о следующих преемниках наших способностей. Что ж, теперь я сам — способность. Теперь у меня нет физического тела. Я жив, но как вторая личность в другом человеке. А Ди не жива. Я с рождения боролся. Я и в этот раз боролся — и остался живым. Я не смешался с чьей-то личностью. Ведь она сказала: «Только попробуй не выжить! Подумай об этих несчастных! Разве им будет хорошо?!» Ты всегда была такой! Ты думала о ком угодно, но не о самой себе! Почему? «Ди!!!» Я крикнул во всю силу своих несуществующих лёгких, но огромная серая пустота даже не откликнулась. Я хочу плакать. Я очень хочу заплакать — как можно громче, как можно сильнее. Но мои глаза сухи, как и душа человека, внутри которого я сейчас. «Помоги ему, слышишь? Я хочу им помочь!» Хорошо, Ди. Ты всегда была моим миром. Я и думать не смел о ком-то ещё, кроме тебя. Но… Лишь сейчас я осознал: Как сильно бы я не любил свою сестру — я ее не понимал. *** —Ха-ха-ха! Какой ты всё-таки скучный, Слава! «Гляжу, сегодня тебе весело, как никогда.»—слышу едкий комментарий этого ворчуна. —А то! Знаешь, я тут подумал о прекрасной возможности наконец использовать свой треклятый «Взгляд». «Ну и как ты это сделаешь?» —О-о, скоро поймёшь! — на моих губах играет ироническая улыбочка. Надеюсь, ты не привязался к моему скромному обществу настолько, что будешь скучать, а, Слава?       А то ведь неудобно получится, когда я смешаюсь с тобой, чтобы ты смог направить ваше с Дианой перерождение в лучшую грань какого-нибудь мира. А точнее, в тот мир, о котором ты мечтаешь. Мои глаза увидят ваше лучшее будущее среди тысячи разных вариантов, и ты с Дианой попадёшь туда.       Всю свою жизнь я не думал о других людях, но мне пришлось позаботиться о тебе, вредный, скучный, несносный Слава. Только попробуй не родиться счастливым! *** —Бра-а-тик! Энергичное лицо маленькой девочки сияло от радости, пока она тормошила своего братца, до сих пор валяющегося в постели. —Диана! — послышались недовольные звуки, — Я встану, встану! —Ура! — захлопала та в ладоши, вскакивая и пританцовывая, — А мама скоро придёт! Она сказала, что принесёт нам вкусненького! Ой, Слава, ты чего плачешь?       Мальчик уже сидел на краю кровати и, проведя ладонью по лицу, заметил мокрые дорожки от слёз. —Это из-за меня? — расстроено вскричала Диана, большие глаза которой тут же начали наполняться слезами. —Нет, нет, что ты! — Слава подбежал к ней и быстро чмокнул в лоб, — Послушай, мне приснился очень странный сон. — Страшный? — заинтересовано и как-то восторженно отозвалась девочка. — Хм, ну… Да. —Расскажи! — тут же возликовала она. —Но мне кажется… — мальчик немного растерялся, — Что я его уже забыл. Совсем! — Эй, так нечестно-о!