Виноваты

      Порой время летит так быстро, что даже этого не замечаешь. Прошло уже несколько месяцев, а казалось, что всего несколько недель. Каждый день пролетал незаметно, хотя каждый день для Тавроса походил на предыдущий: проснуться, пойти в школу, затем домой, а потом либо играть в игры, либо что-то делать с Гамзи. И последние две составляющие смешивать не стоит, ведь, как оказалось, Гамзи никогда не играл в ролевые игры. Нитраму даже пришлось подавить приступы хохота, когда он увидел, как Макара прикладывает все силы, чтобы победить самого простого врага. Поэтому они либо играли в Н64, либо куда-то ходили. Таврос не был до конца уверен в их отношениях. Они встречались или были просто друзьями? Трудно сказать наверняка, но между ними точно что-то было, потому что они часто целовались.       Но дальше поцелуев они никогда не заходили. Да и куда ему: он едва с объятиями справлялся — настолько сильно он волновался. Гамзи всегда спрашивал, не против ли Нитрам, после чего чмокал его в щёку или губы. Он всегда спрашивал, за что Таврос был ему благодарен. Но к поцелуям Таврос привык. Примерно через месяц или два после их первого поцелуя Гамзи стал вести себя спонтанно. Ну, так было всегда. Он мог быть непредсказуемым, и лишь широченная улыбка от уха до уха была постоянной. Однажды он просто встал и поцеловал его в губы без согласия. Тавроса, конечно, это застало врасплох. Сильно покраснев, он отвёл глаза, пытаясь что-то сказать (что вышло очень неразборчиво), пока Гамзи кивал и называл его очаровательным.       Нельзя сказать, что Тавросу это не понравилось.       Но он был определённо ужасно смущён.       Однако Тавросу нравилось, что Гамзи никогда не давил на него. Наверное, даже для Гамзи это требовало недюжинного терпения. Он никогда не пересекал черту, никогда не трогал там, где не следовало, и никогда не углублял поцелуи, позволяя языку проникнуть в рот подростка.       Единственным случаем, когда Гамзи зашёл дальше, было начало лета. Это было накануне отъезда Тавроса в свой старый город, где он каждое лето проводил с отцом и бабушкой. Если жить с отцом было плохо, то жить с дедом было ещё хуже. В тот вечер они с Гамзи сидели на его кровати и смотрели телевизор, по которому шёл какой-то дурацкий сериал, о котором теперь и вспоминать-то нечего. Таврос, как обычно, лежал на животе на краю кровати, а Гамзи расположился возле изголовья. В какой-то момент Гамзи слез со своего места и лёг рядом с Тавросом. Сначала тот ничего не заметил. Только когда Гамзи нежно взял его за подбородок и повернул к себе, он заметил, как близко был Макара.       С самого начала Таврос заметил, что этот поцелуй был глубже. Гамзи вовсе не стремился отстраняться и дать Нитраму передохнуть. А ещё он был очень близко; его ноги касались ног Тавроса, а их тела прижимались друг к другу. Таврос помнил, как билось его сердце, когда Гамзи обхватил юношу руками и осторожно притянул его к себе. Эта интимная поза поначалу напугала Тавроса, но у него не было времени подумать, прежде чем язык Гамзи проникнул в рот Тавроса.       Подобный жест до бесконечности удивил его. Это было как-то странно; он вспомнил, что всё его тело била дрожь, когда несколько мгновений язык Гамзи ласкал его собственный. Но он не мог с этим справиться, это было слишком. Особенно если учесть, что тогда его руки покоились на его бёдрах. Он оттолкнул Гамзи, заявив, что не уверен, готов ли к этому.       Он готов был поклясться, что в его усталых глазах мелькнуло разочарование. Но он лишь улыбнулся и уткнулся носом ему в шею, сказав, что готов подождать. Это было так невинно, хотя разум Тавроса бил тревогу. После того, как он почувствовал его язык во рту, Нитраму захотелось большего.       Он мужчина (если конечно считать, что в восемнадцать ты мужчина. В середине мая ему исполнилось восемнадцать), а значит у него есть гормоны, которые имели верховенство в вопросах, на которые он никак не мог повлиять. Например, сны. Сначала ему снились простые поцелуи. Он никогда не мог точно вспомнить детали, например, как целовался или как касался его тела, только то, как руки Гамзи ласкали его и какие приятные чувства всё происходящее вызывало в нём. Какое-то время, во всяком случае, первые несколько недель, сны были сосредоточены только на этом.       Его первый влажный сон застал его врасплох и смутил.       Он проснулся, покрытый собственной спермой. Это случилось примерно в середине лета, когда ему приснился первый сон.       С тех пор эти сны стали почти обычным явлением. Они были нечёткими, обрывочными; он помнил только лицо Гамзи, его ухмылку, полный вожделения взгляд и стоны. Правда, чьи они были — его собственные или Гамзи — он не знал. Но они были громкими и эхом отдавались в ушах, даже когда он не спал.       Он был благодарен своей бабушке за то, что она осталась. Она ничего не говорила и меняла ему простыни ранним утром, прежде чем просыпались дедушка или отец. Она всегда была гораздо добрее к нему, чем любой другой член семьи. Она всегда говорила, что он не виноват в смерти матери, что это был несчастный случай. Хотя она не была так добра к нему, как когда он был ребёнком, но даже они была оазисом дружелюбия в пустыне гнева и пренебрежения.       С другой стороны, его дедушка был совсем другим. Он был гораздо менее снисходителен, чем даже его собственный отец, и постоянно издевался над Тавросом, когда ему выпадала такая возможность. Но Таврос никогда не давал ему такой возможности. Он проводил всё своё время на большом заднем дворе с собаками или ходил на кладбище. Если там не было отца.       Его отец посещал кладбище почти ежедневно. Таврос всегда старался избегать его. Но когда отца не было рядом, подросток всегда останавливался прямо у надгробия и ласково говорил с матерью обо всём на свете. Он понял, что ему нравится болтать о друзьях. Он говорил о Непете, Арадии, Джейд… и Гамзи. Сначала он не решался рассказать матери о нём. Он боялся, что обидит её.       — Он отличный парень, мам, — говорил Таврос. Он всегда хмурился, когда разговаривал с матерью, по понятным причинам. — Может быть, немного заторможенный, но… такой милый. Его не волнует моё… э-э… состояние… — Таврос улыбнулся, вспомнив Гамзи. За все годы, что он сидел у надгробия матери, он ни разу не улыбался, но…       — Эй, мам, думаю, он тебе понравится. Он правда очень спокойный и хладнокровный… и такой… к-крутой! М-может быть… может быть, ты когда-нибудь встретишься с ним? — предположил Таврос, улыбнувшись ещё шире.       Он довольный собой потянулся.       — М-может быть… Может быть, когда-нибудь скоро, хорошо, мам?       После этого он понял, что гораздо больше говорил о Гамзи. Глупо было разговаривать с могилой, но это вошло в привычку с детства, с того самого первого лета, когда они с отцом вернулись в родной город на каникулы.       Восьмилетний Таврос не был сильным мальчиком. Он впал в депрессию, которая длилась недолго, но всё же давала о себе знать. Отец замечал всё это, но не старался помочь. Таврос не чувствовал голода, поэтому не ел. По ночам ему снились кошмары о маме, от которых он очень уставал. Культи от недавно ампутированных ног вызывали недоумение и отторжение. Он не мог ходить в школу, потому что ему было слишком трудно передвигаться в инвалидном кресле. Его руки были тонкими и костлявыми, а рёбра выпирали. У него не было ни мышц, ни жира, и он всегда был усталым. В возрасте восьми с половиной лет у него были мешки под глазами, и он плакал почти каждую ночь темноте своей комнаты.       Бабушка с дедушкой пригласили его и папу погостить у них на лето. Бабушка всё ещё не могла простить его тогда, и единственное, что заставляло её хотя бы мало-мальски относиться к нему с добротой, были жалость и материнский инстинкт. Однажды днём, когда он сидел в инвалидном кресле и безжизненно смотрел в окно, она пригласила его сесть в машину. Не зная, куда они направляются, он всё же кивнул. Через несколько минут они уже были на кладбище, чему Таврос сильно удивился. Он не был здесь с похорон. Бабушка провела его к могиле матери, а затем отошла, чтобы дать ему немного побыть одному.       Поначалу юному Тавросу нечего было сказать матери. Он просто смотрел на выгравированной на могильной плите её имя.       Потом он заплакал, как всегда. Но на этот раз он извинился. Он всё плакал и плакал. В промежутках между икотой и всхлипами он снова и снова повторял: «Прости». Он говорил: «Папа сказал, что это я виноват, что я убил тебя», «прости», «прости…», «прости меня, мама».       Никогда ещё он так не плакал, даже на похоронах. Все чувства просто хлынули наружу. Наверное, он плакал часами. Он был просто ребёнком, рыдающим из-за смерти своей матери.       Но когда за ним пришла бабушка, он стал спать лучше. Кошмаров больше не было, а утром он умирал с голоду. Он съел много блинов с сахаром и настоял, чтобы бабушка отвела его обратно на могилу. Однако, в отличие от предыдущего дня, он просто сидел и время от времени разговаривал. Это было удивительно спокойно, и с того дня он приходил к матери каждый день, пока был на каникулах. Или так часто, как только мог.       Таврос не думал, что это безумие, но, возможно, так считали другие. Всякий, кто проходил мимо, и видел, как он разговаривает с могилой, бросал на него странные взгляды. Но ему было всё равно, он просто продолжал говорить. Возможно, это было немного банально, но Тавросу было всё равно. Потому что это была не просто история или фильм, это была реальность. За это время он даже не включил ДостаньКореша, даже когда телефон завибрировал в кармане, сигнализируя о новом сообщении.       Это была единственная хорошая часть этих ежегодных летних каникул, хотя и немного грустная. Он мог говорить всё, почти не заикаясь; он никогда не нервничал и не испытывал недостатка уверенности в себе. Он просто… Разговаривал. Его мама явно не слушала, но Тавросу нравилось думать, что она рядом.       Лето пролетело довольно быстро и уже приближалось к концу. Таврос проводил много дней на кладбище. Вечера он проводил за телефоном и телевизором. Он не мог взять с собой компьютер, поэтому проиграть в ролевые игры было невозможно; он уже начал немного нервничать.       Каждую ночь ему снились сны.       — Ах-х… Г-Гамзи, — прохныкал он, когда сделал резкий вдох. Руки Гамзи творили что-то вроде чуда… он гладил его тело и заставлял извиваться и задыхаться, после чего Таврос вцепился в Макара. Гамзи лишь усмехнулся в ответ и умело провёл пальцами по самой интимной части подростка, пока тот снова не застонал и не склонил голову набок. Губы были слегка приоткрыты, а зубы стиснуты, когда он так крепко зажмурился, что стало почти больно. Но знать, что он был так близок, но так далёк от завершения, было, наверное, более болезненно… Потом стало жарко, когда рот Гамзи занял место его руки. Так жарко и влажно — всё это просто огромное чудо, а потом появился ослепительный свет, когда он…       …Проснулся, вздрогнув. Бледный свет струился в комнату для гостей, где он жил.       — Таврос, Боже мой, — его отец продолжал стучать в дверь, — поднимай свою задницу, нам скоро надо уезжать, дорога домой долгая.       — Э-э, ладно… — крикнул он в ответ. Однако он не встал, как должен был, а просто перекатился на кровати, размазав сперму по простыням и пижамным штанам. Сегодня он собирался домой и с нетерпением ждал этого.