А. В. Малычев

Выходим из машины, заходим домой, тут же он забегает к себе и закрывается… В конце концов не случилось ничего непоправимого, я правда очень сильно затянул с этим «разговором», но, если честно, совершенно не хотелось вспоминать все то, что я уже сумел пережить. Мери, мое солнце, моя луна… Делаю себе… Чай, как ни странно, всего лишь чай. Ромашковый, как она любила. С каждым днём всё больше и больше понимаю, что я неправильно себя всегда вел, быть может, если бы я не так был зациклен на Мери, возможно не так больно, быть может, не стал бы я таким, быть может, не стал бы я год за годом терять близких, быть может, этот порочный круг закончился бы бабушкой?! Быть может, я не был влюблен, а лишь хотел этого?! Все может быть… Саша все же притих и теперь эта тишина начала меня раздражать, захотелось вбежать в его комнату, сказать, что он ведёт себя неправильно, сказать, что он должен быть мне благодарен, что я многое делаю для него, подчеркнуть то, что я — его отец, но я прекрасно понимал одно: я ещё не сделал ничего для того, чтобы стать родителем. Пока я опекун, что предоставляет кров, пищу, удобство для занятий в школе, возможно, я ему приятен, как человек, но не более, от осознания становится ещё хуже. Вечно у меня ничего не получается. Зачем играть в Господа, как этот чертов Дима и распоряжаться жизнями людей. Откуда вообще этот Дима взялся, явно давно задирает Сашку, а он молчит. И сейчас молчит… Надо вечером поговорить с ним, только вот… Осторожно. Надо делать все осторожно, нельзя, как я обычно. С такими мыслями я провожу день, Саша так и сидит у себя, пару раз постучал, спросил, не голоден ли, все ли нормально, говорит, что все в порядке. В порядке, значит, в порядке, говорил он спокойно, лучше бы злился, а то так и не ясно ровным счётом ничего, надо пойти поговорить… Можно, только не сейчас, молю, Господь… Нет, сейчас. Чёрт, «сейчас» — это прямо в эту минуту. — Саш, — тихий стук в дверь, — могу войти, надо поговорить. — Да, — кратко и по делу, отлично. — Спасибо, как ты здесь? Злишься на меня, да? — как можно тише, присаживаюсь на его кровать, он же только смотрит в учебник. — Зачем было это от меня скрывать? — совсем грустно и совсем тихо спрашивает он, что я едва ли различаю слова. — Сашенька, я… Очень трудно резко начать разговор с такого, пойми меня правильно. Мне очень трудно говорить об этом ещё, я сильно переживал кончину твоей матери, Василий, твой биологический отец, повел себя некрасиво, — пытаюсь объяснить я. — Ты ведь был в тот момент, когда он отказывался от меня? — перебивает он меня. — Не знаю, но мне сказали о ребенке, я видел тебя, то есть я приехал вместе с Машиными родителями в роддом, ну, в морг, там попрощались с ней, показали тебя, родители Мери отказались тоже, сказали, что не желают воспитывать, а я… — его требовательный взгляд совершенно сбивает меня с толку. — и я тоже совершенно не был готов к такому серьезному решению, как усыновление ребенка, тем более младенца. — Говорят, что младенцу нужно намного меньше, чем уже ребенку или подростку. — Сомнительная информация, возможно, в материальном плане, но это снова не всегда так, на детские товары бешеная наценка, если же в плане внимания, то тоже вряд ли, младенца и человеком едва ли можно назвать, он же убьется, только отвернешься, — грубовато, но это правда. — В дома малютки в каждой группе по 10 детей, а нянек всего двое, справляются что-то, — со знанием дела говорит он. — Смена у них часов 8, потом они идут домой отдыхать к своим детям, что они любят, за которых они переживают в хорошем смысле этого слова, за которыми они смотрят, которых они боятся потерять. А матери даже не по 24 часа сидят с ребенком, а лет до 3 так постоянно, постоянно слушают плачь собственных детей, постоянно боятся их потерять, это очень выматывает, думаешь, я способен на это?! — Почему ты тогда решил, что сможешь вообще быть отцом? — с вызовом спрашивает он вновь, что сильно меня оскорбляет, но это фраза из разряда «горькая правда», что же, так и есть. — Потому что я не мог позволить тебе стать детдомовцем, я очень хотел сделать твою жизнь стоящей как минимум для тебя самого, думаешь, по выходе из дд абсолютно все становятся полноправными важными членами общества? Скажу честно: «нет», я не хотел такого будущего для тебя. — То есть, если бы ты не стал меня опекать, то я бы никогда в жизни не стал адекватным человеком? Все выпускники детдомов психи, да?! — Нет, конечно, абсолютное большинство просто имеет ментальные проблемы. То есть проблема с психикой. Они не больные люди, но имеют очень много проблем, что мешают им жить, они не могут поверить, что кому-то нужны, что такие же «важные» люди, как и те, кто вырос в благополучной семье, это очень страшно. И вероятность возникновения таких мыслей, в следствие проблем, повышается для детдомовцев ощутимо. Это не значит, что ты бы стал таким, но не отрицаю, что такое возможно было бы. У тебя до сих пор устои, что ты — брошенный ребенок, Александр. Ты давно не брошенный, ты давно не один, тебя любят, тебя приняли в семью, что же ты не можешь это осознать?! — смягчаю голос на последней фразе. — Я не понимаю… Зачем ты вообще начал меня опекать? — Сказал же: хотел для тебя лучшего, возможно, и не дал этого, но, как минимум, очень старался и стараюсь. — Зачем тебе это? — отчаянно спрашивает он. — Сам не знаю, просто люблю тебя и всё. Иди ко мне, — он всхлипывает и мягко обнимает меня за шею, как же сильно я люблю этого ребенка и ведь правда нет такого, за что именно.