А. В. Малычев

Гоша: Снова работаю допоздна, сам уже совершенно не соображаю, везде темно, что я вообще делаю, а главное зачем. Слышу шаги на кухне, интересно, кто же там. — Женя? Милая, что-то случилось? — вижу жену, смотрящую просто никуда, со стаканом воды и невероятно красными глазами. Подняв на меня взгляд, она чуть заметно улыбается, лишь уголками губ, стараясь снова не заплакать. — Что случилось? — Будто сам не знаешь. — Снова думаешь о Саше? — Как о нем можно не думать, уже почти 2 недели, сижу на антидепрессантах и все возможных успокаивающих, как ты то можешь быть таким спокойным? Вот как?! Это же, чёрт возьми, твой ребенок тоже! Ты его опекаешь с 5 лет! Ты же обещал ему, что он никогда не будет один и что он никогда больше не вернётся в это место! Как ты мог?! — Она переходит на крик, ужасный крик, она в полном отчаянии, это оправданно, я ее понимаю, как я ее понимаю. — Иди сюда, — заключаю её свои объятья, и она тут же обнимает меня, как же ей и меня тоже не хватает. — Жень, ты же понимаешь, что это было только его решение, конечно, мне тоже не сладко, я тоже постоянно думаю о нем, я не могу перестать думать о том, что он уже мне никто, потому что это не так… — Ты обязан был его отговорить, ведь ты виделся с ним во вторник, так? — она смотрит мне в глаза, и я вижу, что она ждёт, что я скажу то, что все уже хорошо, но я не могу ей этого сказать. — Да, виделся, я переписал на него счёт с деньгами за опекунство, он же сказал мне лишь то, что я никогда не уделял ему должного родительского внимания, и что он меня ненавидит. — А про меня что-нибудь сказал? — не теряет последнюю надежду она. — Ничего, — отвечаю я ей, не желая рассказывать, что он сказал о ней. — Не может же этого быть! Только не с нами! Ну, почему?! Да, у него трудный характер, да, он порою невыносим, как и мы! Мы тоже далеко не сахар, но почему он решил, что не может больше с нами? Неужели он тебя больше не считает отцом? Неужели все то, что он говорил нам о семье было лестью? Он не способен на нее! Я не понимаю… — Я тоже не понимаю, милая. — Как ты с этим справляешься? Я не могу ни есть, ни спать, пытаюсь хоть ленту в соц.сетях полистать, чтобы отвлечься, но ничего в голову не лезет… — Не знаю, ничего не чувствую, просто ничего, не воспринимаю то, что он ушел. Я в это не верю, — говорю я, не желая, чтобы она волновалась и за меня, за эти 10 дней я выкурил больше сигарет, чем за полгода, хотя почти и не курил. Просто 5 пачек в мусор, или и то больше… Да, и спал всего несколько часов, а моя работа требует, хотя бы какой-то, но самоотдачи. Все-таки сегодня мы заснули, под утро, правда, и проспали несколько часов, но при этом были способны жить. Отведя Никиту с Соней в сад/школу, разошлись по работам, сегодня в школе каникулярный день, поэтому уже после обеда я ушел, просидел в какой-то кофейне целый день, как в студенческие годы, когда дома не было ни еды, ни хоть какого-то порядка, чтобы собрать мысли и поработать. Даже весь вечер я сидел в кафе, пока не услышал вибрацию телефона. — Егор, — слышу Сашин голос и не понимаю, что происходит, снова посмотрев на телефон и поняв, что это все же Сашка, отвечаю ему. — Да? Что-то случилось? — Нет, то есть да. Можешь приехать на Гиляровского 34? — Да, конечно, я через 20 минут буду, — не спрашивая ничего, я тут же сажусь в машину и еду, если он уж позвонил, так точно, что-то да случилось. Вдруг посмотрев время я понимаю, что сейчас уже пол 2 утра. Допустим… Выйдя из машины понимаю, что это «Гиляровского 34», это просто здание. Ну, в нем он точно быть не может, значит где-то рядом. Зайдя за постройку, замечаю небольшую аллею со скамейками, подсвеченную лишь одним фонарем. Слышу долгий и протяжный кашель и понимаю, что это Сашка, боже, пожалуйста, пусть с ним все будет нормально. Подхожу ближе и вижу его, сидящего на скамейке, сгорбленного и пытающегося хотя восстановить дыхание. Сажусь рядом на скамейку и пытаюсь чуть приподнять его. — Привет, — откашлившись, говорит он. — Привет, что случилось? — спрашиваю я, будто не вижу. Конечно, я прекрасно понимаю, что он ввязался в драку, но в данном случае я хочу услышать это от него. — Мне кажется у меня рука сломана, а вызвать мне скорую смогут только из детдома, и то придется ещё 30 раз объяснять, как все это произошло. — Покажи, — коротко говорю я, и он не сказав больше ни слова растегивает пуговицу на манжете и приподнимает рукав рубашки. — Боже, Саш, у тебя не перелом, а чистой воды вывих. Не уж то они на такое способны?! — удивляюсь я. — Они не только на это способны, поверь. — Ну, что я могу сказать, у тебя есть выбор, либо мы сейчас просто едем в травмпункт пытаемся донести до врачей, что все-таки тебе они могут предоставить помощь без попечителей, и если они согласятся, то ждём результаты осмотра, рентгена и ещё кучи анализом, что бы, чёрт возьми, понять, что у тебя просто на просто вывих, при этом тебе даже в хорошей клинике его могут сдвинуть так, что все это будет заживать в раза 3 точно дольше. — А второй вариант? — Второй вариант в том, что я сейчас вправляют тебе руку и потом мы уже едем смотреть на рентгеновском снимке, что с ней не так. — А ты сможешь вправить, так, чтобы вообще не сломать сустав? — Можем поехать в больницу и теперь через часа 2-3 вправят профессионалы. — Нет, уж лучше ты, — он протягивает мне руку, и все же в нем ещё осталось доверие ко мне. Осторожно берусь одной рукой за предплечье, другой за запястье. Еле слышный хруст сустава и вроде даже получилось. — Ау, чёрт, — вопит Саша, конечно же, это больно, обычно то это делают хотя бы с местной анестезией, а детям вообще с наркозом. Кладу холодную руку на его локоть, и надеюсь хоть немного уменьшаю его боль. — Что с ребрами? — Всмысле? — Ой, да не придуривайся, будто я не вижу, что ты с трудом вдыхаешь. — Да, все со мной нормально, — переходит на крик он, за что получает звонкую пощечину. — Не смей повышать на меня голос, — довольно громко говорю я и тут же понимаю, что и не могу тоже так разговаривать с собственным сыном, — не надо от меня это скрывать, лучше уж ты сейчас начнёшь принимать таблетки с кальцием и прямо сейчас, допустим за месяц, залечишь какую-то трещину в ребрах, чем будешь мучатся несколько месяцев, прежде, чем поймешь, что твоя трещина превратилась в уже перелом, — уже тише говорю я, смотря ему прямо в глаза. — Ладно, да, хорошо, я еле дышу, — говорит он так тихо, что я еле различаю слова. — Пойдем в машину, она в 500 метрах, там поговорим. Чуть посидев в машине, ждем, пока нагреется двигатель, Саша все-таки начинает говорить. — Каким образом меня смогут принять, если я все ещё детдомовец и все ещё несовершеннолетний? — Ну, думаю, как только ты подумал позвонить мне, ты сам уже ответил себе на этот вопрос. — У меня не было другого выхода, самого бы меня все равно не приняли. — Правильно сделал, в любом случае я всегда смогу тебе помочь. Ты всегда можешь обращаться ко мне, — говорю я искренне, — а на счёт этого, то по закону я ещё являюсь твоим попечителем. Елена Владимировна, которая является директором детдома, до последнего не желала подписывать контракт о расторжении договора об опекунстве и сказала, что подпишет только через 2 недели, поскольку это то время, которое она может рассматривать заявку, а до этого времени, ты все ещё мой попекаемый. — Ах, вот, почему ты так легко к этому отнёсся? То есть ты и на собирался от меня отказываться? — снова начинает орать он. — Вот я уж тут точно не причем. Ты сказал, что не хочешь, чтобы я тебя больше опекал, я в этот же день написал отказ, видно это ты не ожидал таких последствий. Это был абсолютно твой выбор, повзрослей уже наконец и начни отвечать за последствия своих поступков тоже. С этими словами мы отправляемся в травмпункт, где ему диагностируют 2 сломанных ребра и ещё несколько небольших трещин, осмотрев самого, выписали лишь мази для заживления ран и несколько препаратов, содержащий кальций и магний для более скорого зарастания костей, при этом назначили кучу всего, что я даже не успел запомнить. — И что мне делать теперь? — вдруг спрашивает Саша, после того, как я пришел из магазина с 2-мя энергетиками. — О чем ты? — Ну, сейчас 5 утра, детдом хоть и открыт, но только для посетителей. Нас если и впустят будут расспрашивать 10 лет, где был и зачем, а заметив меня и вообще вызовут наряд полиции и скорой. Да и в школу мне уже нет смысла идти. — Скажи, что просто не хочешь видеть тех, кто тебя избил и все, — говорю я абсолютно спокойно, слыша фальш в его словах, отпивая энергетик, и наслаждаясь неожиданным приливом «сил». — Да, не боюсь я никого, — я усмехаюсь. — Правда? — Ну, конечно, с чего бы? — пытается переубедить он меня. — Ну, например, с того, что если бы они продолжили, то твоя жизнь была бы уже под некими сомнениями. Ещё пару ударов в грудную клетку и остатки тех сломанных ребер повредили бы лёгкие или сердце, было бы внутренне кровотечение, но умер бы ты даже не из-за этого, а из-за отравления углекислым газом, ну и конечно, от недостатка кислорода, что в принципе одно и тоже. Да и потом, даже из-за этого тебе все же не хочется, чтобы их посадили или просто, преследовали последствия, а именно уголовная ответственность. — Чёрт, — протягивает он и откидывается на спинку кресла. — Ведь я прав, — уже не так холодно, говорю я, что заставляет его отвести взгляд. — Тебе нужно преподавать биологию, а не обществознание, ты знаешь анатомию и психологию намного лучше, чем юриспруденцию. — То есть это означает то, что я прав? — Да, конечно, ты прав. Ты всегда прав. Что бы ты не говорил. Как это вообще возможно? — удивляется он. — Ладно, тут рядом гостиница, я оплачу как минимум день, если понадобится больше, скажи. Ведь домой ты все равно не захочешь пойти. — Спасибо, — кратко отвечает он и мы направляемся в гостиницу. — Болит что-нибудь? — спрашиваю я аккуратно, пока мы едем в гостиницу. — Нет. — Сам ты как? Все в порядке? — В полном, — уже не так уверенно, но так же упрямо отвечает он. — Понадобится помощь — звони, передумаешь — тем более. Я и слова тебе не скажу. — Я… А… Я понял, но я не позвоню.