А. В. Малычев

Егор: Снова прихожу под ночь домой. Снова в школе доделывал чёртову кучу отчётов и объяснительных. Какие-то идиоты дрались, а я должен был вмешаться. В нашей стране за это даже срок полагается. Боже, ну, почему я такой ублюдок? Женя же там, наверное, волнуется… Может ей зайти хоть что-нибудь прикупить милого. Интересно, шоколадка это мило или это смотрится, как закрытие материальными вещами настоящего внимания? Захожу домой и вижу свет в лишь одной комнате. В Сашиной, так, это уже не смешно, кто тут? Это всего лишь Никита доделывает уроки. — Привет, как ты? — пыталась хоть чуть-чуть сделать по-добрее голос. — Нормально, не мешай. — Эй, ты чего? -присаживаясь рядом на стул, спрашиваю я его, пытаясь заглянуть в лицо. — Я уже 2 часа делаю эту задачу. Я абсолютно ничего не понимаю. — Так, давай объясню, — уже спокойно говорю я. На своего ребенка я уж точно из-за проблем на работе не буду срываться. Все — таки контролировать свои эмоции я научился. — Да, ты и так устал, мама с Соней уже спят, пойди тоже отдохни, я как-нибудь сам. — Ну, за 2 часа ты что-то не к многому ушел, давай все — таки хотя бы намекну, что там да как. — Восемнадцатая, — соглашается он, протягивая учебник. — Так, и что тут… А ну, так это легко, честно, — улыбаясь говорю я. Никита намного сообразительнее меня в свое время. Он как всегда все схватывает на лету. Только объясни доходчиво разок и все, уже можно не сомневаться, что он все понял. Сидя в комнате, с кучей красок, горой блокнотов и тетрадей, полуразрисованными стенами, яркими постерами и одним несчастным кактусом, за столом, который ещё 3 недели назад был наполнен кучей учебников уже за 9 класс, сборниками и справочниками, и конечно же, красивейшими рисунками, которые были вечно и повсюду, непроизвольно вспоминаешь, что, когда-то я так же объяснял что-то Сашке. Он другой, совершенно, и внешне, и по характеру. Увлечения, круг общения: все разное. Но они братья, с Соней у него нет такой близости, понятно, что Никита тоже переживает, но, к сожалению, ничего утешающего сказать я не могу. — Это все? — Да, спасибо. — Ты ужинал? — Да, мама курицу запекла. Она в духовке. Очень вкусная. — Ясно, ладно, иди спать. Собрав свои учебники и тетради, Никита быстро уходит в свою комнату. Уже пол 11, а он только уроки доделал, для начальной школы уже довольно долго. Из моих мыслей меня вырывает внезапно упавшая гора Сашкиных блокнотов и тетрадей. С одной стороны неудобно читать, все - таки его мысли, он не разрешал, не знает, не хотел бы явно, чтобы без спросу брали его личные вещи, но с другой стороны, если бы он не хотел, чтобы я взял, то не оставил бы дома, а взял с собой, да и потом - рушить уже нечего, в любом случае ничего плохого я не сделаю ему. Всегда было интересно, что же он там рисует. Открыв один из них, нашел кучу набросков карандашом. Много людей я даже узнаю, ах, вот, зачем он вечно сидел в столовой. У него целая коллекция набросков людей. Да и просто людей, идущих, смеющихся и даже решающих уравнения, неплохо. «Ты никогда не был тем, кем сам себя считаешь, ты в 100 раз хуже. Ты самый страшный ужасный человек, которого я знаю. Ты порочен до мозга костей. Твои слова ранят, но глубины души, но лишь потому, что они правдивы. Ты несешь в этот мир правду. Ты наставляешь людей и делаешь их лучше. В своей жизни ты встречал всяких людей и каждому ты старался помочь. Ты безжалостен и немногословен, вспыльчив и невыносим, но я тобой восхищаюсь. Когда-то ты мне сказал, что невозможно быть всегда добрым и весёлым, часто самые щедрые и добросердечные люди самые жестокие, я не понял тебя и начал спрашивать: «Почему?» Ты же спокойно ответил: «Потому что даже они не могут выдержать свою доброту и сходят с ума. Добрые люди самые сумасшедшие. Они не могут выявить своих истинных эмоций, боясь обидеть человека, поэтому я поддаются самокопанию и становятся самыми придирчивыми людьми, но не для других, а для себя. Они начинают ненавидеть себя, потому что не походят к собственным стандартам.»             Это их убивает, я запомнил это на всю жизнь. В детстве ты часто мне говорил такое. Ты считал, что я уже вполне взрослый, чтобы понять это, и я понимал. Как бы я хотел быть похожим на тебя. Быть настолько уверенным, чтобы молча убивать взглядом, быть настолько сдержанным, чтобы говорить всегда в пол голоса, но так, чтобы голос отражался от стен, но был слышен лишь собеседнику. Я бы хотел тоже вырваться из этого круга бед и обрести свое счастье, которое смог найти ты, но я не ты. Я так не могу. Но я жизнь положу, чтобы стать достойным сыном для тебя.» — читаю я, и, рассматривая рисунки того, как я интенсивно жестикулируя руками, верно, объясняю новую тему. Откуда это он взял старые фотографии, я смеюсь так, что даже видны мои ямочки на щеках, нашел даже фотографии, где мы с Женей: молодые и счастливые, ещё не видевшие жизни, и другую, где мы, познав ее, сидим и читаем какой-то глупый журнал. Вся страница в рисунках и тексте на английском, ведь на русском он не мог это написать. Все, что он хранит в своей голове, он не может писать на русском, он будто признается себе в этих мыслях, а так, будто просто текст с субтитров фильма. Я меня тоже есть такое качество, но в меньшей степени. Неужели это все он написал про меня? Боже… Спасибо. Весь вечер я провел за рассматриванием рисунков из его блокнота и пришел к выводу, что все-таки знаю своего сына. Знаю его настоящего. Того, кем он является на самом деле.