А. В. Малычев

Розовеющее небо закрывает плотные облака густого дыма. Смотря в окно, понимаешь, что живёшь все-таки не зря. Стараешься хоть на этот миг стать тем, кем должен быть, стать достойным членом общества и становишься лучше, лучше в сотни раз… Вскоре после этого прекрасного заката снова всходит солнце и озаряет всех своими тёплыми лучами, и ты, подобно ему, вновь тот, кем был раньше… Закат позволяет скрыться от лиц, но понять свое, освещая своими лучами тебя, а не всех. Георгий: Выходя из кабинета социальной опеки, Марина Владиславовна, святая женщина, бесплодная от рождения, но при этом приемная мать 3-их детей и служащая опеки сирот много лет, догоняет меня фразой о том, что я слишком хорош для этого мира и при этом прекрасный отец, несмотря на то, каким я пытаюсь казаться. Фразой о том, что стоило бы ещё взять сиротку, осчастливить. Уж таких слов я точно не ожидал. Но вдруг, понимаю, что если бы не имел, помимо Сашки ещё 2-ух прекрасных малышей, то точно бы послушался ее совета. «Выход на крышу строго воспрещён!» — гласит вывеска, ведущая на крышу, и именно она же и открыта. Замок снят, дверь чуть приоткрыта. Краем глаза я все же замечаю знакомую фигуру. Что же ей не спится, интересно. Чёрт бы меня побрал, но мимо пройти и оставить эту милую даму в покое, я не могу. Аккуратно открываю дверь, но та отдается жутким скрипом, Лаура же и виду не подала, ни единого движения, ни единый мускул ни дрогнул… Боже, нет, этого не может быть. — Не поздно ли для таких прогулок, тем более для юной леди? — в пол голоса спрашиваю я, стараясь не напугать. Она сидит на краю крыши, чуть оперевшись ногами на перекладину, что ограждает от того мира. Эти крыши вполне надёжны, так, что риск упасть крайне мал. Чуть отвернувшись она пытается скрыть от меня слезы, быстро вытерев их рукой. — Простите, Георгий Алексеевич, я сейчас немного не в духе разговаривать. Пожалуйста, оставьте меня одну, — так же сдержанно и интеллигентно, как и всегда, отвечает она. Тихо присаживаюсь я, стараясь не нарушать тишину вечера. — Я слышал, что тебя хотят удочерить, поздравляю. — Я отказалась от удочерения, поздравления неуместны, — холодно отвечает Лара. — Не хочешь поговорить, почему ты тут и в таком состоянии. — Это мое обычное состояние, я не всегда такая веселая и жизнерадостная, как с Сашей. — Не думаю, что каждый день ты задумываешься о сложности бытия, о том, что ты не права, не любима и ненавистна, даже самой себе. Поговори со мной, пожалуйста. Я не могу позволить тебе рыдать в одиночку. — Хорошо, но вы сами согласились, помните! — отчаянно говорит она. Хочет рассказать, хочет с кем-нибудь поделиться, но ярко чего-то боится. — Я ненавижу себя за то, что сама своими же руками разрушила свое счастье, отказавшись от семьи, но при этом я же прекрасно понимаю, что не могу позволить тем людям страдать из-за меня, по скольку я не собираюсь меняться и становиться прекрасной дочерью, обсуждающую вечерами с родителями своего нового очередного возлюбленного или воскресными днями ходить с «любимой» мамой по магазинам, тратя там по пол сотни тысяч и выбирая именно то, розовое платье с рюшами, что мне «так не хватало», я не готова стать обузой и невыносимым ребенком своих приемных родителей. Я не могу позволить им быть несчастными. — А себе? — А я привыкла. — Думаю, дело не только в них… Ты не готова довериться, ведь так? Им ты точно не готова доверять? Ведь, ты не готова поменять просто на просто обстановку, верно? — Верно, — просто соглашается она. — Я не готова доверять. Меня слишком часто обманывали и предавали. — Но это же не повод больше никому не доверять. — Не повод… Странно, что вы пытается сказать это, хотя сами считаете, что каждый человек хочет вас обмануть. Вы ведь доверяете лишь своей семье, и то, даже ваши дети, младшие, конечно, не знают вас настоящими. Тем, кем вы были много лет подряд, тем человеком, которого вы хотите забыть, за которого вам стыдно, ведь так? — Саша рассказал? — с улыбкой парирую я. — Трудно не догадаться. — Неужели? — В детдоме у всех взгляд одинаковый и восприятие мира тоже. Все одинаковые. Мы все сироты, «потеряшки», ненужные дети, запасные так сказать. Знаете, в комплекте всегда даются 2 лишних винтика? Мол, если сломается несущий, потеряется, не доложат его при сборке. Они необходимы, запасные варианты. Но они годами пылятся на полках, а бывает и вовсе не нужны всю жизнь, они живут дольше часто тех несущий деталей. Бывало такое, что мебель, к которой они шли уже сломалась, а «винтики эти» остались? Так, вот мы эти винтики! Нас привносят в этот мир с порывов, но мы не нужны. Мы те, кто должны стать важными, необходимыми, не обязательно счастливыми… Так вот, у вас такой же взгляд. Как бы вы не скрывали свои эмоции, как бы не хотели остаться холодным ко всему, у вас есть та пустота, та пустота, что и у всех в Доме. Давно это заметила. Странно, ведь вас любили, вы были несущим. Что изменилось? Давайте начистоту, раз уж начали. — Что же вечер без цензуры и лишь одна правда, хорошо. Изменились мои родители. Они сначала перестали быть друг для друга любимыми, и я привык у этому, мне не хватало их внимания, потому что все силы они отдавали выяснению отношений, семью они не хотели распускать, у них были разные взгляды на воспитание детей и вообще по жизни, но все же, они пришли к консенсусу, потом у них появилось ещё трое детей и про меня вновь забыли… Я стал хуже учиться, мне было просто неинтересно. Потом отношения испортились совершенно, это уже долгая история, я переехал к бабушке, я расстроил ее нервы, через год жизни со мной она скончалась от сердечного приступа, в это время я был в школе. Мне было 16, когда она умерла, и именно с этого возраста я начал жить один. — Один? — она сделала некую паузу в нашем разговоре и чуть заметно приблизилась ко мне. — Да, один, к родителям я не хотел переежать, а бабушкина квартира была в принципе никому не нужна, я в ней жил, переодически встречался с родителями, чтобы отдать документы, но чаще всего просто подделывал их подписи и всё. Вечно был в самых отвратительных компаниями, а сам отвратительным был я. Вечерами я курил, много курил, чтобы заглушить боль, к экзаменам готовился и сдавал лишь на антидепрессантах, ничего не чувствовал, потом отец, почетный работник наркоконтроля, долго орал из-за моей зависимости. С мамой я восстановил отношения лишь благодаря Саше, он меня переубедил, начал общаться с ней только вновь в 25. Я тоже сам разрушил себя. Стал тем, кем не являюсь, и ты права, я пытаюсь убежать от самого себя. Почти получилось… — Мои родители ненавидят друг друга, мать спилась, когда мне было 4, умерла, она страдала хронических сахарным диабетом, каким-то вечером они снова поссорились, отец ушел, у мамы от нервов поднялся сильно сахар в крови, свой инсулиновый шприц она не нашла… Она… Моя ма… Ненавижу ту ночь, я потеряла ее раньше, чем она умерла. Сейчас, уже вспоминая эту ситуацию, я понимаю, что она была не в себе, уровень глюкозы в её крови зашкаливал, но при этом я до сих пор ее ненавижу за то, что вместо того, чтобы нормально объяснить мне, что она хочет, она долго била меня, — она чуть приподнимает рукав толстовки и видно огромную вмятину, что же это?! — в конце концов в меня полетел столовый нож… Я долго сидела в ванной одна и плакала, пытаясь остановить кровь. В конце концов, утром пришел отец, он вызвал маме скорую, чтобы констатировали ее смерть, а мне перевязали руку. Его хотели лишить родительских прав за жестокое обращение с ребенком, но он откупился. Оказалось, что у него была любовница, она сразу меня невзлюбила, именно поэтому через полгода я попала в детдом. Для меня это было трагедией. Папа хороший, папа добрый, но он не умеет любить, даже эту проститутку, он покупает ей дорогие вещи и украшения, он дал мне лучшее образование. Я прекрасно знаю 2 языка, помимо русского: английский и итальянский. Я играю на скрипке и гитаре, конечно же, ещё на фортепиано, но не профессионально, я учусь на отлично, я прочитала столько книг, что не имеет библиотека Дома. Но при этом за всю свою жизнь я не почувствовала ни грамма любви от родителей. Для меня странно, когда меня обнимают, когда говорят, что я что-то сделала хорошо. Я привыкла лишь к подаркам… Когда отец вновь и вновь приезжал из за границы он привозил новую пару сережек, платье из последней коллекции с недели моды, новый телефон. Чем дороже подарок, тем больше он желал со мной видится. Этот телефон появился у меня через недели после выпуска в штатах, в России о таком даже мало, кто слышал. Эти сережки из Милана, серебро с белым золотом. В один момент я устала ждать очередное колье, сумку или брошь, а сказала, что хочу внимания, сказала, что хочу, чтобы он меня забрал, а если нет, не хочу его видеть. Он попытался мне что-то объяснить, найти причину, которой, конечно, не существует тому, что он занят и не хочет меня видеть. Он не приезжал уже 2 года, теперь у меня нет никого родного. Я полная дура. — Он тебе не родной. Он твой спонсор, меценат, он не родной. Родные люди всегда находятся рядом. — Вы считаете ваших родителей «родными»? — Да, конечно. Мой отец 4 часа подряд сидел со мной и разговаривал. Это дорогого стоит, поверь. Я был невыносим. Я вечно кричал и истерил, он же ни разу за разговор не повысил на меня голос, у него ангельское терпение просто. Я очень ему благодарен, мама заставила меня поверить в себя, благодаря ей я сдал экзамены на отлично. И это не единственный случай. — Повезло. — Да… — У тебя все ещё впереди. Ты умная девушка, если уж не повезло все иметь сначала, значит, это возможность все сделать самой. Знаешь, что хорошо и неизменно в твоей жизни? — И что же? Кров? Небо над головой? Сейчас вы скажете что-то на подобии «Где родился, там и пригодился?!», — нетерпеливо бросает она, но я таким же спокойным голосом продолжаю. — Нет, неизменно одно, тебе не куда «падать». — Что вы имеете в виду? — настораживается она. — Детдом — это этап твоей жизни, ты сейчас в самом низу, но ты можешь учиться, взрослеть, умнеть и стать тем, кем захочешь, но при этом ты можешь не двигаться, так и остаться в самом низу, остаться той же «детдомовской девочкой, сироткой». — Позволишь ты себе это? — И есть только 2 выхода: или бороться, жертвуя всем, или сдаться. Одно недостижимо, другое непозволительно. — Да, именно так. — Почему вы много лет назад все-таки решились взять Сашу под опеку? — вдруг решает спросить она. — Потому что не хотел, чтобы он оставался в детдоме. Привязался к нему, хотел сделать счастливым. — Это не ответ, а отговорка. — Что же ты хочешь от меня услышать? Денег особо опека не приносит, а брать сразу пятеро, уже ужас. — Правду. — Я очень дорожу ним и всегда дорожил. Не знаю, что двигало мной тем вечером и что заставило подойти и поговорить, но это несомненно лучшее, что я сделал за всю свою жизнь. Наверное, тогда я не подозревал, что все-таки достоин семьи и скорее всего просто эгоистично хотел воспитать его своим приемником и дать возможность образования, не мне тебе рассказывать, что в детдоме ты мало, чего добьёшься, если сам того не захочешь. Я хотел помочь ему… Для меня было очень странно, что такому умному не по годам мальчику досталась такая судьба. Это несправедливо. — И вы захотели это поменять? — Да. — Позволите ещё вопрос? — Конечно. — Было ли желание все бросить? Бросить Сашу? Уехать туда, где никто не знает, начать все вновь? — К сожалению, да, я готов был не только все бросить и уехать, а даже лишить себя жизни, лишить себя того, что было мне даровано и что я так не ценил. Счастье, что все-таки я был настолько, (да что скрывать и остался), самолюбив, что не смог этого сделать. Точнее… У меня есть теория по этому поводу. Я считаю, что если человек не может жить для себя, то он может жить для кого-то. Если нет того человека, для которого жить, то можно жить для благополучия остальных: пойти служить, пойти в органы, пойти в мед, отучиться чёртову кучу лет и потом ещё лет 30 стоять за операционным столом и днями напролет спасать людские жизни, в конце концов посвятить себя Богу и уйти в монастырь. Возможно это одна из причин, почему я взял Сашу. Я нашел человека, который заставил меня жить… Я не смел бросить его, если бы и я его оставил, боюсь, он бы этого уже не пережил. — Вы жили для него? — с таким удивлением спрашивает она, что мне кажется, будто я сказал что-то просто невообразимо отвратительное. — Что-то не так? — В моей жизни были люди, что могли за меня умереть, я их отвергла, я их потеряла, но в моей жизни никогда не было ни одного человека, что готов был жить ради меня. Умерев, ты перекладываешь обязанности с себя на человека, ты заставляешь его нести ответственность ещё и за свою жизнь. Заставляешь жить его с постоянным чувством вины за то, что он живёт, а другого он обрёл на смерть, он обязан прожить эту жизнь с пользой не только для себя, чтобы его по правде великая жертва была оправдана. — Почему ты была так расстроена тем, что отвергла родителей? — Потому что не готова заставлять их страдать, они не должны «жить для меня». — Но это не все. — Что же, раз хотите, чтобы и я душу открыла, я сделаю это. Я не чувствую, что могу стать достойной дочерью, той, что гордятся родители. Я перечитала много книг, я много знаю, я вполне аккуратна, но «мои черти» не дадут людям спокойно со мной жить. Я не могу переложить ответственность за себя на «родителей» на эти даже 4 года. Не могу позволить, чтобы за меня кто-то отвечал, я до сих пор не могу довериться, — говорит она уже все, что приходит ей в голову, я вижу снова себя, сейчас единственное, что ей нужно это выговориться, а следовательно, признать. — Вы меня не знаете настоящую, вы видели меня лучшую, но имеется и худшая. Мне очень стыдно за это… — Лара, не надо так драматизировать. Ты человек и имеешь право на ошибку. — В детстве я очень гордилась тем, что имею родителей я готова была вешать плакаты об этом, вечно хвасталась дорогими вещами, до того момента, пока не поняла, что родителей то у меня и нет, а есть лишь подарки… В 12 я начала воровать… книги, я буквально говоря, приходила в магазин и тащила книги, у меня были деньги, но мне хотелось экстрима, хотелось острых ощущений. Мне исполнилось 14, и я настолько хотела уйти из этого чертового места, что переспала с парнем… Слухи о том, что я шлюха не так лживы, как вы думаете, и я знаю, что вы в курсе всех этих дрязг. Я чувствовала себя после этого так отвратительно, но тогда мне было хорошо, — на минуту она закрывает лицо руками и еле слышно всхлипывает, снова открыв лицо, она смотрит вдаль и уже чуть слышно продолжает: — И вот сейчас… Я сижу на крыше Дома, снова нарушая правила, я готова начать сначала, я поняла все свои грехи, и мне даже не хватает силы принять их и идти дальше. Кого я вечно из себя стараюсь сделать. Я начиталась книжек, где все возможно, где все способны быть тем, кто хотят, я глупая. Я просто дура, — на этих словах она совсем отчаивается и уже не готова даже плакать, из ее глаз просто безмолвно текут слезы, она дрожит от холода и переизбытка эмоций. Отдаю ей свою куртку, аккуратно надев ее ей на плечи и чуть приобнимаю, чтобы хоть как-то утешить. — Ты далеко не глупая, ты просто ещё слишком юна, для того, чтобы жить по-взрослому… Понимаешь, бывают такие случаи, когда все настолько плохо, что хуже уже просто некуда, но потом вновь оказывается, что есть. Всегда надо уметь находить плюсы, надо знать для чего ты живёшь, надо понимать к чему ты идёшь, и главное уметь взять себя в руки. Хорошо, когда есть кто-то, кто способен помочь тебе, кто способен выслушать, кто способен понять, дать совет, но бывает, что такого человека нет и надо самому уметь стать себе таким «человеком»! — У вас был? — Да, у меня был отец, а ещё лучший друг, которому я звонил и говорил: «Жизнь дерьмо! «, и мы долго обсуждали свои проблемы. Мы смеялись… Мне всегда помогал смех, правда чаще всего хотелось рыдать от этого смеха, но часто мы и рыдали вместе. — Что с ним случилось? — Он сейчас в Германии, с любимой женщиной и двумя прекрасными детьми, живёт и радуется. Он это заслужил. — Да, несомненно… Так мы просидели еще час, тихо вслушиваясь в тихий шум ночи, разговаривая обо всем на свете и помогая друг другу понять, что мы не так плохи. Что же, почти вышло.