А. В. Малычев

Слезы градом катятся по щекам, мне просто плохо, больше я не чувствую ничего, мне больно. Я знаю Василия всего от силы недели 3, может, немного больше или меньше, но при этом за это время я вдруг понял, что… Сколько я себе напридумывал… Я просто идиот, всех отпугиваю, я чудовище. Теперь я не чувствую ничего. Совершенно. Не хочу ничего, а больше всего не хочу идти домой. Меня там не ждут, я просто не хочу быть там, ощущать все это, я не хочу этого. Просто сижу на этой чертовой скамейке и смотрю на закат, наблюдая за водой. Успокаивает… Было бы что еще успокаивать, было бы вообще хорошо. Все-таки собираюсь домой, не хочу, ещё больше ссорится с Егором… Хорошо, что от Горького идти час, а ехать то на трамвае вообще минут 20, так, что сажусь и просто еду, никогда не ощущал себя таким уставшим, уставшим от всего. Устал каждый день вставать и бороться, становится лучше, бороться с природой и прежде всего со своей сущностью, переделывать себя, становиться тем, кем не являешься, надевать маски, становится умным, спокойным, рассудительным. В детстве с Егором смотрели разные боевики, часто в них было много военных и кадетов, отличие было в них одно, военные не умели чувствовать и мучались от этого, а кадеты мучались от того, что чувствуют, чувствуют боль от убийства, чувствуют боль от избиения, даже вынужденного, даже при условии «ты или тебя», военные — это живые оружия, мне больно от того, что я стал таким, я уже не чувствую ничего, ни боли, ни радости, ни обиды. Одно радует: металл в наушниках заглушает тупой внутренний голос, от которого становится все хуже.

***

— Да, солнышко, ты права, это очень важно, а что ещё у вас там сегодня было интересное? — слышу голос Жени из гостиной и от такого тона: такого мягкого, такого теплого, становится ещё хуже, в мои 5 со мной никто так не говорил. Как так получилось, что я сразу стал взрослым, интересно?! — Саша? Ты рано что-то… Как дела? — Нормально, — говорю я и тут же ухожу к себе в комнату. Спокойствие, радость одиночества и яркость моей комнаты всегда всех пугала, и при этом хорошо действовала, чтобы незваные гости долго не задерживались. Тут же открываю окно, мне не хватает воздуха, катастрофически… Ложусь на кровать и вдруг чувствую свободу, странную свободу, свободу во всем, но вдруг понимаю, это потому, что только что я потерял всех и прежде всего себя, я решаю просто почитать ужасы Кинга и на этом успокоиться, потому что в последнее время в интернете я находил только подтверждение тому, что моя жизнь, как бы так помягче сказать, никчёмна что ли… Ненужная, скучная… Словарь синонимов был бы кстати, а сейчас просто кто-то вновь грохнет бессмертную девочку и потом этот же кто-то испугается этому, и сам умрет от… А вот тут уже идёт довольно большой вопрос и сила фантазии автора. Сердечный приступ, скачок давления, инсульт, инфаркт — все очень близко и часто связанно, но не исключает одного от другого, так, что для автора, не знающего, что такое медицина, вполне допустимо. Тихий стук в дверь: Женя. — У меня все нормально, — кричу я, не желая никого видеть, только восстановив внутренне спокойствие. — Ужин готов, захочешь — приходи.

***

Прошло часа два, в квартире наконец стало тихо, Никита, наверное, зависает в телефоне или вместе с родителями смотрит какое-то тупое шоу, что они так любят вечером смотреть или нашли какой-то новый сериал, Соне уже и спать пора, а я просто наслаждаюсь наконец наступившей свободой. Решаю не сидеть один и прихожу в гостиную, они все-таки смотрят какой-то фильм, видимо очень интересный. Не нарушая идиллию, подсаживаюсь с краю, поближе к Гоше. — Саш, все хорошо? — говорит он так заботливо, что его голос заставляет меня вдруг очнутся и вспомнить, что меня все ещё любят, как бы я ни был виноват, как бы отец не был зол на меня, он все ещё будет меня оберегать и любить. — Да, хорошо. — Пап, слушай, прости меня, я наговорил тебе такого, сам не понимал ничего, я очень виноват, я знаю, — говорю я где-то через минуту, понимая, что все-таки снова виноват я, я снова на сдержался, и я снова наговорил лишнего. — И ты меня тоже прости, конечно же, я не против того, что ты будешь общаться с Васькой. Но пойми и меня тоже, это было очень неожиданно, и я не думал, что бы будешь это от меня скрывать, да и вообще, что-либо. — Я больше не буду с ним общаться, — подытоживаю я, он же просто непонимающе смотрит на меня. — Почему? Что случилось? Что он опять натворил? — Ты был прав, я ему нисколько не нужен. Он попросил его больше не беспокоить. — Поверь, это к лучшему, я знаю его довольно долго и могу тебе на собственном опыте сказать: люди не меняются, меняется их восприятие мира, общества, некоторых тем в обществе, но только не они сами. Он как и был гнилой, таким и остался. — Теперь понял. — Не расстраивайся, все наладится, — говорит он и обнимает меня одной рукой, от чего становится тепло на душе. — Я и не растраиваюсь, у меня есть вы с Женей, мне хватает и любви и заботы, от Василия хотел услышать некоторые вещи и только, а родители у меня уже есть, мне больше не нужно. — То говоришь, что я — дурак, то я — лучший отец, ты уж опредились, умник, а то не понятно, обижаться на тебя или наоборот. Благо у тебя не моя кровь, а то точно бы свихнулся, — говорит он совершенно не обидно, а наоборот по-доброму и даже по-семейному как-то. — То ли ещё будет, посмотри на Никиту. Бывает боль проходит сама собой, не обязательно вмешательство людей, вещей. Бывает нужно просто побыть одному и немного все переосмыслить. Помолчать. Понять, кем ты являешься и кем хочешь быть, кто для тебя окружающие, и как к ним стоит относится. Умение мыслить важная штука, честно. Не стоит позволять эмоциям установить верх над собой, надо брать самому верх над ними, а следовательно, и над своим сознанием, нужно уметь быть живым, а для этого следует все-таки отделять по-настоящему важные проблемы от чего-то совершенно глупого и не требующего ни грамма Вашего внимания и нервов.