Дом Оборотней

Тишина в доме была звенящей. Воздух, пропитанный смертью и порохом от выстрелов, казалось, кричал. Лео закончил набрасывать план, жестокий в своей простоте. Он стоял перед Рафом и Майки, его взгляд метался между решимостью и глухой, замороженной болью. Майки смотрел в пол, на свои дрожащие, запачканные кровью руки. Каждый раз, закрывая глаза, он видел это: невинное лицо мальчика, а потом — звериный оскал, впивающийся в тело Эйприл. Удар в ногу был ничто по сравнению с этим ударом в душу. — Я… я подвел ее, — голос его был сдавленным, чужим. — Я был там. Я мог… должен был остановить его. Я поверил ему. Я старался его развеселить, а он… он… Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его тело содрогалось не от боли, а от спазмов вины. — Нет. Слово Лео прозвучало не как приказ, а как тяжелый, окончательный удар молота, забивающий гвоздь в крышку гроба этой мысли. Он подошел, опустился на корточки перед Майки, заставив того поднять взгляд. — В смерти Эйприл нет твоей вины, Микеланджело, — сказал Лео. Его глаза, обычно скрывающие эмоции, сейчас были открыты. В них была вся боль мира, но не было лжи. — Ни твоей. Есть вина того, кто ее убил. Есть вина того, кто воспитал убийцу. Твоя вина лишь в том, что ты увидел в ребенке ребенка. И это не вина. Это… — он искал слово, — это честь. Ты не можешь винить себя за то, что не стал таким же подозрительным и бесчеловечным, как они. Учитель… — голос Лео дрогнул, — учитель учил нас защищать невинных. И ты пытался. Ты сделал все, что мог, в тот момент. Больше никто из нас не смог бы. Рафаэль, который молча собирал все горючее в центре комнаты, остановился. Он не смотрел на них, но его спина напряглась. Он слушал. — Но она мертва, — прошептал Майки, и слезы наконец прорвались, оставляя белые дорожки на грязных щеках. — И Кейси… и мы все… мы все сейчас… — Мы живы, — жестко перебил Раф, обернувшись. В его взгляде не было обычной насмешки. Была странная, неловкая солидарность. — Пока живы — дерутся. А винить себя — это то, что они хотят. Чтобы мы сломались. Чтобы мы перегрызлись. Как они сожрали наших. Не дай им этого, болван. Встань. Твоя нога держит? Тебе надо будет тащить Дони, а он не легче мусорного бака. Это был рафированный, грубый, но самый искренний способ поддержки, на который был способен Рафаэль. Майки посмотрел на него, затем на Лео, и медленно, превозмогая боль, встал, опираясь на сломанную ножку стула. — Она будет держать, — сказал он, и в его голосе появилась хриплая твердость. — Но я… я не брошу вас. Этот план… это самоубийство. — Это миссия, — поправил Лео, тоже поднимаясь. — И у каждого своя роль. Твоя — обеспечить отход раненого и продолжение нашей линии. Если ты не сделаешь этого, наша смерть здесь будет бессмысленной. Мы просто станем еще двумя костями в их коллекции. А Дони… Дони должен выжить. Он должен все это запомнить. Рассказать. Если не нам, то… другим. Он мозг. Ты — сердце. А мы… — он перевел взгляд на Рафа, — мы — кулаки, которые нанесут последний удар. В его словах не было пафоса. Была простая, неотвратимая логика солдата, принимающего последнее сражение. — Приступаем, — сказал Раф, ломая напряженную паузу. — Я выволочу эту суку к порогу. Лео, ты с горючкой. Майки, ты на чердаке с Дони. Как только услышишь свист Лео или увишь, что они все рванули внутрь — проваливай через слуховое окно. Не оглядывайся. Прямее курса — к машине. И жги резину, куда глаза глядят. Майки кивнул, больше не споря. Он подошел к Донателло, осторожно перевернул брата на спину, чтобы было легче тащить. Его руки дрожали, но движение было решительным. Лео и Раф обменялись долгим взглядом. Никаких слов. Никаких кивков. Просто взгляд, в котором было все: года тренировок, ссоры, бесконечные споры, и та незримая нить, что связывала их крепче стали. Они оба знали, что, скорее всего, больше не увидят друг друга. — Удачи, брат, — тихо сказал Раф, и это прозвучало так же странно, как если бы он вдруг заговорил на латыни. —И тебе, — ответил Лео. — Дай им ад. Раф хрипло усмехнулся, схватил безжизненное тело Клэр за лодыжку и потащил к зияющему проему бывшей двери. Лео тем временем принялся за свое черное дело: опрокинул канистру с горючим, создавая скользкую, вонючую дорожку от центра комнаты к кухне, где уже был открыт вентиль газовой плиты. Запах бензина смешался с запахом крови и газа, создавая тошнотворный коктейль. Майки, затаив дыхание, взвалил Дони на плечо и, прихрамывая, начал медленно подниматься по лестнице на второй этаж, к люку на чердак. Каждый шаг отдавался болью в укушенной ноге и в сердце. План был прост, как топор. И, как топор, он зависел от одного удара. Раф выволок тело Клэр на порог, на самое видное место в лунном свете, и замер, трезубец наготове. Он был приманкой, живой и яростной. Тишина леса лопнула. Они вышли из тьмы не по одному — стаей. Шесть огромных, лохматых силуэтов, глаза которых горели желтым ядовитым огнем. Они шли не бегом, а неспешной, уверенной походкой хищников, знающих, что добыча в ловушке. В центре, чуть впереди, шёл самый крупный. Его шерсть отливала серебром и шрамами, а во взгляде читался холодный, нечеловеческий интеллект. Коннор. Он не рычал. Он вёл своих. Раф почувствовал, как ледяная волна животного страха прокатилась по спине. Он подавил её, превратив в топливо для ярости. Он сделал шаг назад, в полумрак прихожей, подтянув за собой тело Клэр. — Смотрите, ваша сучка! — крикнул он, и его голос прозвучал грубо и вызывающе в ночи. — Приходите забрать! Один из оборотней, поменьше, не выдержал. С рыком он рванул вперёд, игнорируя сдержанность вожака. План работал. Но Коннор был не Эмброуз. Его нос сморщился, уловив в воздухе едкий запах бензина и газа, перебивающий запах крови. Его глаза сузились. —Стоп! — его голос был низким, хриплым рокотом, больше похожим на рык, но в нём была чёткая команда. Тот, что рванул, заколебался. Но было уже поздно. Леонардо, затаившийся в тени у кухни, увидел, что идеального момента не будет. Они не войдут все разом. Но один уже на пороге, а остальные — в двух прыжках. «Сейчас или никогда». Он выдохнул. И чиркнул зажигалкой, которую нашёл в кармане Кейси. Маленькое пламя вспыхнуло в его руке. На долю секунды он увидел в нём отражение своих глаз — усталых, полных скорби и решимости. Затем он опустил руку. ВУУУУУУХ! Огненная волна рванула не из центра комнаты, как планировалось, а от самого порога. Горящая жидкая смерть поднялась стеной прямо перед носом у передового оборотня. Он взвыл, охваченный пламенем, и отчаянно бросился назад, сея панику среди своих. Пожар пошёл не по сценарию. Он был хаотичным, яростным. Пламя с жадностью лизало бензиновую дорожку, рвануло к кухне — и там встретилось с газом. БА-БАХ! Взрыв выбил остатки окон и сотряс самые стены. Дом ахнул, как раненый зверь. Горящие обломки полетели во двор, осыпая стаю. На мгновение воцарился хаос — вой, рыки, треск огня. И в этом хаосе Рафаэль и Леонардо нанесли удар. Не как диверсанты, убегающие от взрыва. Как ниндзя, пользующиеся замешательством врага. Они выскочили не через чёрный ход, а сквозь стену огня — туда, где стая металась, ослеплённая светом и болью. Лео — как тень, его катаны сверкали в отражённом пламени, находя суставы, подрезая сухожилия. Он не бился насмерть — он калечил, замедлял, сеял боль. Раф— как таран. Его трезубец впивался в горевшую шкуру, добивал сбитых с ног. Он мстил за каждый насмешливый взгляд Эмброуза, за крик Кейси, за пустой взгляд Эйприл. Это была не битва, а бойня в огненном аду. И они выигрывали её за счёт шока, ярости и того, что им было уже нечего терять. Но хаос улёгся так же быстро, как и возник. Трое оборотней лежали, объятые пламенем или истекая чёрной кровью. Остальные трое, включая Коннора, отскочили, их шерсть обгорела, но ярость в глазах была холоднее и страшнее пламени. Дом пылал за их спинами, освещая поляну адским светом. — Довольно, — прорычал Коннор. Его голос заглушал треск пожара. Он отшвырнул в сторону тлеющий плащ. Его обнажённый торс, покрытый шрамами старше Нью-Йорка, дышал ровно. В его взгляде не было ни паники, ни страха. Было уважение, холодное и смертоносное. — Вы убили моих щенков. Сожгли моё логово. Вы… необычны. Он сделал шаг вперёд, и земля, казалось, дрогнула под его тяжестью. Два оставшихся оборотня замерли по бокам, как тени, но Коннор медленно поднял руку, останавливая их. — Это моя добыча, — сказал он, и его слова повисли в дымном воздухе. — Их честь — моя. Его глаза, горящие в отражении пожара, пристально смотрели на Леонардо и Рафаэля. Он видел их усталость, их раны, дымящиеся на их панцирях. Видел, как они, стоя спиной к пылающему костру своего временного дома, перевели дух и встали плечом к плечу. — Вы сражались достойно, твари, — сказал Коннор, и в его тоне почти слышалось что-то похожее на восхищение. — Теперь сразитесь со мной. Покажите, на что способны воины, которые предпочитают сгореть, чем сдаться. Он не принял боевую стойку. Он просто распрямился, и казалось, что луна померкла перед его древней, дикой силой. Это был вызов. Не стаи против ниндзя. Вожака против лидеров. Лео почувствовал, как ледяная уверенность наполняет его, вытесняя усталость. Раф оскалился в беззвучной, свирепой усмешке, сжимая рукояти трезубцев так, что пальцы побелели. Дом горел. Их братья, они надеялись, были уже далеко. Позади них был только огонь и память о павших. Впереди — воплощение всего того ужаса, что с ними приключился.