The boy

Once more just to dream

In the moonlight

Утро выдалось холодным и влажным. Удивляться этому не следовало: осень потихоньку приближалась к своей середине и погода становилась все хуже и хуже, но Гарри все равно не мог не думать, что она была отражением его состояния. Было… погано, за неимением лучшего слова. Голова болела. На душе скреблись низзлы, на глаза наворачивались злые слезы. Люди вокруг — в основном слизеринцы: ученики Дурмстранга отсели подальше, к своему собственному чемпиону, — молчали, не сводя с него косых взглядов. Гарри начинать диалог тоже не торопился. Малфой тихо кашлянул, прочищая горло. Гарри морально приготовился услышать что-то глупое. Ничего не последовало — видимо, Драко не хватило сил придумать приличное начало. Опять повисла тишина. В следующий раз ее прервал Селвин, раздраженно треснув по столу кулаком. — Ну хватит! — Его голос, несмотря на напускную уверенность, немного ломался. — Давай серьезно: бросал или нет? Гарри дернул бровью, одаряя его говорящим взглядом и засовывая в рот кусок яичницы, которую он бесполезно колупал уже добрых полчаса. — Не зыркай на меня, — Гейб сказал, сбавляя обороты до почти извинительных. — Нам просто всем любопытно. Правда ведь? Остальные закивали, кидая на него несмелые взгляды. Гарри съежился. Приятного было мало. — Не бросал, — он наконец ответил, гипнотизируя дурацкие неедящиеся яйца. Гейб кивнул, выпуская тяжелый вздох. — Ага, — сказал, будто это все объясняло. — А Лонгботтом? — Тоже. — Ага, — еще раз, с еще большей финальностью. Снова повисла тишина. В следующий раз ее прервал Малфой. — Я напишу родителям. — Голос тихий и необычайно серьезный, совершенно непривычный без набившей оскомину насмешливой нотки. — Объясню как есть. Они что-нибудь придумают. Гарри поднял глаза от злополучной яичницы и посмотрел на Драко. На его лице, несмотря на твердые слова, не было и грамма уверенности. Гарри сглотнул. Осторожно кивнул. Лучше, чем ничего. *** Библиотека была холодной и пустой. Гермиона сидела по уши зарывшись в какую-то книгу, время от времени бурча себе под нос что-то неясное, и даже Рон, в совершенно для него не характерном решении, листал какой-то буклетик, время от времени тыкая пальцем в те места, которые считал интересными. Интересными они, может, и были (например, Гарри впервые узнал, что драконы лично высиживают свои яйца, не оставляя их в течение всех девяти месяцев, которые нужны им для вылупления), но вот полезными вряд ли. Он тяжело вздохнул. Гермиона, взбудораженная шумом, будто мантикора, вздернула голову вверх, ошалело оглядываясь по сторонам. — А где Невилл? — У Грюма, — Гарри буркнул, кривясь от одного только упоминания этого имени. — Тренируется. Ведьма нахмурилась. — А ты почему не с ними? — Меня не позвали, — пояснил ядовито. Рон и Гермиона переглянулись. — Может, Грюм просто думает, что ты и сам справишься? — Рон предложил, звуча ужасно неуверенно. — Может, — согласился, не пытаясь даже казаться в этих словах убежденным. За пару недель прошедшие с дурацкого Хэллоуина (и почему все плохое всегда случается на Хэллоуин?), Гарри и Невилл едва ли перекинулись лишним словом. Сначала их тянули в разные стороны их факультеты. Слизеринцы, твердо намеренные выиграть Турнир с Гарри или без Гарри, организовали целую кампанию в его поддержку, скандируя дурацкие слоганы и строя презрительные гримасы всем остальным, явно решив, что любые их внутрифакультетские проблемы меркли перед таким случаем заграбастать себе славы. Пуффендуйцы, в кои-то веки откинувшие в сторону свои миротворческие убеждения, встретили их лоб в лоб и практически мгновенно заявили остальным факультетам, что побеждать планируют несмотря на все «слизеринские козни». Гриффиндор поддержал Пуффендуй. Когтевран поддержал Слизерин. Школа, забыв о своем изначальном желании выступить против соперниц единым фронтом, быстро превратилась в кровавое поле боя, расчехлив многовековые обиды и оперативно выставив Гарри и Невилла на трибуны, за глаза провозгласив их лидерами противоборствующих сторон. Это было полбеды. С этим, Гарри (наверное) справился бы. Нет, проблема заключалась в другом. В Крауче. Грюм, будто назло ему, проигнорировав все шипящие угрозы, рук от Невилла так и не убрал. Невилл, будто по той же самой причине, отказался гаррины беспокойства выслушивать наотрез, выстраивая вокруг себя стену и обвиняя Гарри в зависти на каждое его (весьма вообще-то обоснованное!) волнение. Быть учительским любимчиком ему явно нравилось. Гарри, честно говоря, не мог его винить: сам попался на ту же удочку — но блин! С каких это пор он заслуживает меньше доверия, чем старый, страшный, ненормальный аврор? Гарри фыркнул, побарабанив пальцами по столу. — Мне надо победить, — заявил твердо, заглядывая друзьям в глаза. — Как угодно. Интерес Крауча-младшего в Невилле явно кроется в планах Волдеморта. Зачем-то он ему нужен — вместе с Гарри. И это «нужен» явно скрывается в Турнире. Даже в победе в нем, Гарри догадывался. Иначе бы Крауч не тратил столько времени, убеждаясь что Невилл пройдет настолько далеко насколько это возможно. Нет, Гарри не мог позволить Невиллу приблизиться к Кубку. Что бы Волдеморт ни планировал, Гарри — никак не неподготовленный Невилл — должен встретиться с ним в конце курса. Он должен победить. Любым способом. *** Рука болела, расцарапанная; тонкие золотые цепи-проволочки опоясывали левое предплечье, невидимые, но неоспоримо реальные. Тяжелый потолок подземелья давил сверху, снизу и откуда-то изнутри, выталкивая сон прямо из-под плотно закрытых век. Где-то вдалеке, в черной густой темноте капала вода — протекал кран, потолок или все вместе. Справа, слева и по диагонали от него тихо сопели соседи. Гарри не мог уснуть. Он давно уже не мог нормально спать — еще с начала года, когда первые змеиные кошмары начали отравлять его сны, наполняя их неприятно реальными картинами. В последнее время стало хуже. Шепот, мучивший его уже многие месяцы, стал громче и требовательней, невыносимей и намного, намного бесячей. Подросток сжался, с тихим рычанием вдавливая в веки кулаки до цветных пятен перед глазами. На короткий момент повисла тишина. Затем, как по сигналу, вниз рухнула капля, вдребезги разбивая и без того не слишком-то прочное терпение, и шепот возобновился, ввинчиваясь в голову, будто намеренный свести его с ума. С возмущенным звуком Гарри вскочил с постели, ударяя пятки о холодный каменный пол. Хватит. Достаточно. Наслушался, наигнорировался и настрадался. До-ста-ло. Шепот радостно усилился. Гарри послал его на всех языках, которые знает, включая змеиный, в порыве ярости схватил очки, запихал в рукав палочку и, злобно топая наспех натянутыми кедами, вылетел из комнаты, твердо намеренный разобраться с невидимым шутником лично. *** Гарри втянул носом мерзлый ночной воздух, не обращая внимания на то, как больно он ударил тяжело вздымающуюся грудь. Облизался, ловя приглушенные запахи пыли и пауков. Ночной Хогвартс был необычным местом — сегодня Гарри тоже был необычным. Он шагал, совершенно бесцельно, ведомый только то усиливающимся, то утихающим шепотом и каким-то подсознательным чувством, толкающим его вперед, вниз и глубже в каменные переплетения коридоров. Стены скользили под его пальцами, воздух дрожал, полный чего-то неясного. Коридоры проносились мимо, незначительные и неважные, сплетаясь за его спиной в новые формы — отказываясь пускать его назад. Что-то во всем происходящем было не так. Не так в том особом, набившем оскомину смысле, с которым Гарри успел сродниться. В неправильно-правильном. В нужном, и болезненном, и удушающем, и головокружительном — то ли от злости, то ли от того, что все место в легких заняло что-то неведомое, что-то чужое и бесконечно его. С тихим озлобленным шипением Гарри замер у порога. Дверь, ведущая в туалет Миртл, была радушно приоткрыта. До тошноты знакомые раковины истекали кровью, медленно капающей с проржавевших кранов. В его груди что-то сжалось. Страх? Это был страх? Гарри не знал. Он не чувствовал себя испуганным. Не в том, нормальном смысле. Ему больше не двенадцать. Он старше. Он сильнее. Верно ведь? Гарри, доведенный до ручки событиями последних дней, выпустил какой-то звук — что-то среднее между рычанием и шипением. В звуке даже слов не было — он был вполне уверен, — но раковины послушно разъехались, впечатленные одним только угрожающим тоном. За ними (под ними?), медленно выскальзывая из стены и скрипя старыми, давно не использовавшимися механизмами, показались ступеньки. Слои неверия и лжи, сказанной самому себе тихим, утешающим тоном, крошились и гнили под натиском неоспоримой правды. Под ними, медленно обнажаясь, показывались зеркала, полопавшиеся под натиском его эмоций, чужие в них насмешливые улыбки и скользящий на краю сознания силуэт. Страшные, тошнотворные и унизительные. Эти чувства, крепко сплетенные со злостью, завистью и страхом, кипели и брызгались внутри него, обжигая глотку и выплескиваясь наружу, ломая мелкие косточки под его ногами и шлепая по лужам затхлой воды, тащя его дальше и дальше, в глубину хорошо знакомых туннелей. Когда Гарри завяз в огромной старой шкуре, небрежно сброшенной прямо посреди прохода, они разразились шипящими ругательствами и бесцельными пинками во все стороны — шкура порвалась, Гарри вышел из нее, чувствуя себя какой-то дурацкой пародией на воскресшего Иисуса. Он продолжил идти — так, как обычно рождаются дети, кровожадно выталкиваясь из темных влажных проходов, — пока наконец не родился, выходя в залитый вонючей водой зал. Вода была черная. Не потому что в Комнате было темно — а из-за дневника, валяющегося в самой ее середине и продолжающего мерно выблевывать из себя густые чернила, ударяющиеся о мраморный пол и стекающие в воду с мерзким звуком, похожим одновременно на взрывающиеся гнойники бубонтюбера и чье-то слабое сердцебиение. Гарри замер. Над дневником, полупрозрачный и дрожащий в неровном свете единственного горящего факела, стоял Том Реддл. Ошибки быть не могло — Гарри видел его четко, намного четче, чем любую другую часть комнаты. Четче, чем видел бы совсем близко. Четче, чем если бы он был по настоящему настоящим. Так, будто чужое черно-белое изображение было выжжено у него на подкорке, транслируясь прямо в мозг в обход глаз и всех ведущих от них нервов. Шипение, давившее на мозг многие месяцы, резко оборвалось. Будто разорвавшаяся мина, оставляя в ушах болезненную, звенящую тишину. Тело стояло, недвижимое, будто не его. В пику всему, в пику ему Гарри сделал шаг вперед. Тело подчинилось с трудом и скрипом. Следующие шаги были не легче, но каждый новый ощущался приятнее и приятнее — как контроль. Как сила. Как власть. Том тоже это видел. Наверное, и чувствовал. Гарри надеялся, что он это чувствовал — все его уловки, его запугивания и подавления, утекающие капля по капле, с каждым новым задыхающимся бульком дневника. Он следил за ним молча, с интересом склонив к плечу голову и не отводя от Гарри любопытного взгляда. Гарри, будто в зеркале, повторял. Он подошел к Тому ближе, медленно обходя его по кругу, впитывая каждую деталь. Том не сопротивлялся, только улыбался шире и шире, будто встречая давно потерянного друга. Наконец, Гарри замер. — Живой, — констатировал факт. — Не совсем корректно, — Том отозвался с искренним удовольствием. — «Воспоминание» не живет — оно существует, выполняя предназначенную роль. — Я думал, я тебя разсуществовал. — Мою физическую оболочку, — он пояснил любезно, указывая на разваливающийся под ним дневник. — Не меня. Гарри фыркнул, вставая прямее. — Класс, — съязвил, даже не пытаясь скрыть недовольство в голосе. Улыбка Тома только выросла. — Я соскучился, — он сознался неожиданно, покрываясь мелкой рябью, как старый телевизор. Гарри почувствовал, как внутри растет раздражение. Ну и мудак. — А я нет, — еще язвительней чем до этого. — Заползай назад в свой дневник и гной там, пожалуйста. Том извиняюще развел руками. Выглядело так, будто ему и правда было жаль. Гарри не повелся. — Не могу. — Почему? — Не входит в инструкцию. Гарри моргнул. Не вхо- — Чего? — Меня тянет жить, — Том сказал неприятно честно. — Ничего не могу с этим поделать. Часть с инструкцией все еще была не ясна, но Гарри решил не зацикливаться, пиная теперь уже бесполезный дневник. Том вздрогнул — из не прошедшей солидарности со старой книженцией, Гарри догадывался. — Почему здесь? — он задал новый вопрос, тон одновременно требовательный и уверенный, будто убежденный в том, что Том ответит. Том это тоже заметил, чуть заметно недовольно кривясь. Повисла пауза, в течение которой Гарри уже почти было уверился, что переоценил его готовность идти на контакт, но затем она была разбита слегка раздраженным, но все таким же честным: — Где получилось. Том вздохнул, пробегая пальцами сквозь волосы — кудряшки упали ровно настолько же идеально насколько они лежали до этого. — Ты больше никуда не пускал, — он пояснил, недовольный. — Я пытался. На ум пришли бесчисленные моменты, когда Гарри виделся чей-то силуэт на периферии зрения, когда чужое отражение появлялась в зеркалах и когда никому другому не слышное шипение действовало на нервы. Он сглотнул, чувствуя, как густая, горячая слюна падает куда-то в сжавшийся желудок. Я не боюсь, Гарри напомнил себе упрямо. Не боюсь. — Долго? — Его голос был больше похож на наждачную бумагу — и терся об горло с тем же самым болезненным ощущением. Том не ответил. Повисла тишина. Гарри сглотнул. Молчание в некотором роде тоже было ответом. Он сменил тему: — И как тебя убрать? — Ты заключил Обет? — Том спросил неожиданно, будто продолжая свой собственный, отдельный от Гарри, разговор. — С тем Пожирателем? Гарри прикусил губу, хмурясь. — Не твое дело. — Мое, — Том мягко не согласился, голодно подаваясь вперед, как огромная неправильная змея. — На каких условиях? Их три, не так ли? Какие? — Сила его голоса росла, становясь все требовательней и требовательный. Игнорировать его было тяжело. Слова — тем не менее — не шли. Гарри злобно зыркнул на него, давая намек заткнуться. Том не послушал. Он хмыкнул, с интересом его разглядывая, будто зверушку в зоопарке. — Одно, конечно же, должно быть «скрывать существование Обета», — Том сказал, разматывая цепочку событий с любопытством нюхлера. — Единственный разумный вариант. Верно? Он снова глянул на Гарри, будто ожидая подтверждения, Гарри снова злобно на него зыркнул. Том удовлетворенно кивнул. — Абсолютно. Но какие другие два? Он сделал шаг ближе. Когда Том успел обрести форму настолько физическую, что у нее появились четко оформленные ноги, способные делать шаги и касаться пола, Гарри не понял, но сюрприз был неприятный. Одаренный вниманием, Том впитывал магию с ужасающей скоростью — в разы быстрее, чем он делал это в прошлом. — «Не мешать планам»? — Том продолжил с энтузиазмом, игнорируя дискомфорт Гарри. — «Помогать планам»? «Сдаться»? Сейчас или позже? Хотелось бы знать… Ты не сможешь сказать, да? Последний вопрос вышел с практически детской невинностью. Гарри почувствовал, как внутри все неприятно скручивается. Вместо ответа, он медленно приблизил свое лицо к лицу (иллюзии лица?) Реддла, задавая ответный вопрос: — Почему, по-твоему, я не должен схватить второй клык и попробовать еще раз? — Его голос больше походил на шипение — тихий и взбешенный, доведенный до ручки сумасшедшими Пожирателями и темнолордовскими воспоминаниями. Руки тряслись. Внутри все тоже тряслось, взболомученное подгнившей смесью злости, обиды и страха. Том это слышал — видел в глазах, непривычно расположенных с его на одном уровне, злых и острых, будто бутылочные осколки. Улыбка медленно сползла с его лица, уступая место сосредоточенной серьезности. — Не надо, — мягко, почти просяще. Он осторожно поднял руку, бестелесные кончики пальцев пробежались по гарриной щеке, оставив за собой неприятные колючие мурашки, и Том склонил голову, глядя на Гарри с тошнотворным сочувствием. — Какое было третье условие, Гарри? — Его голос, тихий и нежный, ввинчивался в голову под паническую какофонию. — «Не вижу зла, не слышу зла». «Не говорю зла»… Том хмыкнул, и его голос упал до едва слышного шепота. — Он приказал тебе молчать, верно? Приказал не мешать. Он не просил сдаваться. Гарри сжал челюсть, впиваясь зубами в щеку и чувствуя, как тускло-металлический вкус наполняет рот. Том кивнул, расцветая в улыбке, неприлично счастливый. — Да… Ты и сам знаешь, что это значит, не так ли? Они хотят, чтобы ты победил. Ты им нужен. Он склонил голову, будто любуясь. Зная придурка, он наверняка именно это и делал. Наслаждался реакцией. — И что? — Голос Том стал громче, смешливее. Издевательским. — Сдашься? Лишь бы насолить? Ты можешь, я не спорю, но… Тебе не жалко Невилла? Бедняжка останется совсем один, наедине с… что бы они ни приготовили для победителя. Думаешь, он справится? Без тебя? Гарри вздрогнул. Его взгляд, будто сам по себе, оторвался от стены, на которую он отчаянно пялился последние пять минут, и взлетел к лицу Тома, замирая на его глазах. Знакомая мельтешащая серость, будто помехи на телевизоре, затянула столь же легко, как она делала это всегда, и Гарри замер, пойманный в сети. — «Не делаю зла», — Том закончил самодовольно, его лицо неприятно близко к гарриному. — Он не сказал тебе, что делать. Ты можешь отомстить. Можешь победить! А я могу помочь. — Зачем? — Гарри выдавил, голос болезненно хриплый. Улыбка Тома дернулась, чуть увеличиваясь в размере, будто пасть змеи, готовящейся проглотить свою жертву. — Две причины, — он пояснил с готовностью. — Первая: ты мой единственный проводник во внешний мир. И меня, откровенно говоря, достало сидеть в этом подвале. Вторая: ты не идиот, ужик. Очевидно, что зачем-то, Лорду Волдеморту нужно чтобы ты победил. Я хочу ему помочь. — А я не хочу, — Гарри сказал грубо, чувствуя, как внутри что-то дрожит. — Мм, — Том издал мягкий звук, что-то среднее между пожурением и смешком, спустившееся вниз по гарриному позвоночнику роем мурашек. — И что? Оставишь друга одного? Один на один с ним? Гарри. Последнее «Гарри» прозвучало с той же самой смешливо-осуждающей интонацией, с которой люди ругают глупых собак и маленьких детей. Гарри съежился, болезненно осведомленный о смущенном румянце на его щеках. — Не твое дело, — опротестовал упрямо. Вышло слабо. Гарри отказался сдаваться и сделал шаг вперед, вздергивая подбородок вверх. — С Волдемортом я и без тебя разберусь, — Том презрительно хмыкнул, но Гарри отказался прерываться, — а с Невиллом и подавно. Твоя помощь- — А с Пожирателем? В этот раз томов кусачий вопрос сбил Гарри с мысли, заставив его запнуться, но он тут же оскалился, упрямо повторяя: — Твоя помощь мне не нужна. Слышишь? Он обогнул его еще раз, впиваясь глазами в чужое красивое, перекошенное злостью лицо. — Я справлюсь со всем самостоятельно, — Гарри прошипел, позволяя словам капать ядом. — А ты… Ты тут сгниешь, Том. — Гарри… — Как того и заслуживаешь. Я не знаю, как ты выжил- — Знаешь! Гарри повысил голос, не давая Тому продолжить: — Но ты тут сдохнешь, слышишь? Ты заслужил. Том выглядел так, будто хотел сказать что-то еще — но что-то не позволяло ему, будто держа рот на замке, — и ему осталось только смотреть на Гарри с такой злобой, что подросток не сомневался: если бы Том мог, от Гарри бы и мокрого места не осталось. И все же Том не мог. Гарри хмыкнул, распрямляясь. Он не заметил, когда приблизил свое лицо так близко к лицу Реддла. Что-то в его груди замялось в дискомфорте, но он отказался тратить на странное чувство и секунду своего времени, смеряя Тома холодным взглядом. Том остался таким, каким был, — абсолютно взбешенным, мерцающим в воздухе, но все еще молчащим. Гарри прикусил губу, сдерживая рвущиеся наружу слова, и резко развернулся, бросаясь к выходу — и сравнительному одиночеству родной кровати — с еще большей скоростью, чем та, с которой он спустился в проклятую комнату. Том остался за его спиной, недвижимый, будто василиск, сдерживаемый хлипкой клеткой зоопарка.

My honey I know

With the dawn that you will be gone

But tonight you belong to me