Что снится Тадеушу

Шуршат по снегу шаги, топочут лапки, сапожки, валеночки — успеть, не опоздать, одна ночь в году такая, важная ночь, главная ночь, ох, не опоздать бы! Тишшик вот опоздал. Почти. Всего-то полчаса у него осталось, а до нужной поляны аж семь минут вприпрыжку. А как тут вприпрыжку, если вчера опять по ручью бегал, а лёд возьми и проломись? Простыть-то, как в прошлом году, не простыл, а валенки насквозь промокли! Пришлось Ташшины надеть, а они велики — Ташша же старше! Но не пойти Тишшик не мог, он целый год ждал! Ночь Подарков — это же так важно! Пропустишь — и снова год ждать, а год — это долго! Вот и бежит Тишшик, спотыкаясь и едва не теряя то левый валенок, то правый. И не топ-топ-топ у него получается, и даже не топ-топ-скрип, а топ-плюх, топ-плюх, а то и плюх-топ. Но это не важно, главное, что теперь Тишшик успеет. И что подарок не забыл. Ой, а не оставил ли? Тишшик замирает, суёт лапу в карман пальтишка — нет, взял. Не забыл! И топ-плюхает дальше, бегом, а где и кувырком. — Ой! — пищат внезапно под валенком на очередном плюхе, и Тишшик подскакивает: — Кто здесь? — Я здесь, — ворчит Тин-Тин, выбираясь из ямки. — Под лапы смотри! Ты мне лыжу потерял! И правда, одна лыжа верёвочкой к правой лапе Тин-Тина привязана, а второй не видно нигде. И палок тоже. — Я нечаянно! — ужасается Тишшик, падает на коленки в снег, шарит полосатыми варежками, но лыжи нигде нет, как будто пропала — а, впрочем, может, и пропала, здесь, на Луне, что угодно может произойти. А раз может — происходит. — Эх, — вздыхает Тин-Тин и отвязывает оставшуюся лыжу. — Теперь точно летом найдётся. Побежали, а то опоздаем! — хватает Тишшика за лапу и несётся вперёд, Тишшик едва вскочить успевает. А потом так получается, что это не Тин-Тин его тянет, а Тишшик Тин-Тина за собой по воздуху волочит. — И-и-и-их, лечу-у-у! — радостно пищит мышонок. — Я — летучая мы-ы-ы-ышь! Тишшик смеётся и спотыкается о сползший валенок. — А ты — падучий заяц! — заявляет Тин-Тин и тоже смеётся. — Полете-е-ели-и-и! — Полетели, — соглашается Тишшик, натягивая валенок, и припускает во всю прыть. И вскоре понимает, что валенки больше не болтаются, а сидят на лапах, как свои. Вот она какая, Ночь Подарков, любое чудо возможно! Только как же теперь Ташша без валенок? Ташша добрая, могла бы сама пойти, но увидела, как Тишшик чуть не плачет, и свои валенки ему отдала. А Тишшиковы набила старыми газетами «Снежные вести» и в кухню, поближе к печке, поставила. И морковный торт затеялась печь, Тишшик видел, убегая, как она форму достала и морковку чистит. И вот теперь Ташшины валенки стали Тишшиковыми… Ох, ладно, у Тишшика копилка есть, весь год серебринки в неё собирал, так что купит он сестрице новые валенки, лучше этих. И Тишшик бежит, а Тин-Тин в его лапе летит, размахивая шарфом, и поёт мышелетательную песню собственного сочинения. *** — Ежи! Стой! –Колючка взмахивает лапой, старательно подражая деду, и останавливается. Сестрёнка Иголочка едва не врезается в него, и фонарь в её лапе качается, заставляя круг света у них под ногами плясать. А санки врезаются, не успели Боровичок и Жёлудь их затормозить, и Колючка валится вверх тормашками прямо на подушки, что мама в изножье санок положила — вот специально для таких случаев. — Ежи! Не смеяться! — командует Колючка, выбираясь из подушек, а сам хихикает — ну как же глупо получилось, но так весело! — У нас задание! — Да, да! — отзываются младшие братцы и усердно пыхтят и дуют щёки, стараясь выглядеть солидней. — Тук-тук-тук, — это Иголочка уже стучит в дверь, махнув лапой на братьев — что старший, что младшие, лишь бы баловаться! — Открывайте, подарковый поезд приехал! Это давняя традиция: каждую Ночь Подарков Ежиный околоток собирает поезд из трёх санок, который и отправляют на ту самую поляну, загрузив подарочками от каждой ежиной семьи. Всё равно, все на поляне не поместятся, а юным ежатам полезно к ответственности привыкать. И в радость, конечно же. А чтоб никому обидно не было — каждый год меняются. — Спасибо! Конечно! Непременно передадим! Хорошо отпраздновать! — Иголочка аккуратно кладёт яркий свёрточек поверх груды таких же и поднимает поставленный на дорожку фонарь: — Едем дальше? — Ежи! Навались! — командует Колючка и снова впрягается в первые санки. Боровичок налегает на них сзади, а Жёлудь семенит следом, следя, чтобы привязанные к первым санкам вторые и третьи ни за что не зацепились. — И-и раз! — И-и два, — насмешливо фыркает Иголочка, возвращаясь от следующей двери и кладя в санки новую коробочку. — Так мы до рассвета не управимся, — и деловито топочет дальше по улице. — Ежи! Поднажми! — сурово хмурится Колючка. Скажет тоже — не управимся, вот девчонка! Но поторопиться и правда не мешает. *** Тилли Пин, нагруженный подарками от Их Снежейшеств, шлёпает по замёрзшей реке, торопится туда, откуда она летом течёт, а сейчас вьётся лентой узорчатого, как половички Урсы, льда. И остановиться бы, поглядеть — уж больно красивые узоры нарисовал мороз, тут тебе и веточки, и цветы, и ленты, в банты собранные, но нельзя Тилли Пину задерживаться. Торопится он. Задание у него от самих Снежейшеств, важное — подарки из дворца на ту самую поляну доставить. Сами они не могут, нет хода народу снеговиков на обратную сторону, у них свои, снеговичьи, дела в эту ночь. Но как же без подарков-то? Вот и вручил Снег Буранович Тилли Пину большую коробку, листочками и ягодами украшенную, а Снеженика Сугробовна сверху пухлый свёрток, брошкой-снежинкой заколотый, положила. И Урса ещё пёструю коробочку на свёрток пристроила, посмотрела обеспокоенно: — Донесёшь ли, пострел? — Конечно, донесёт, — ласково улыбнулась Снеженика Сугробовна. — Удачи тебе, Тилли Пин! — и пошла обратно во дворец, а за ней потянулась весёлая, пёстрая вереница снеговиков, радостных, смеющихся. Где-то там и Тини с Поли и Нани, среди прочих. Эх, жалко, не увидят они… Но он им обязательно всё-всё расскажет! Тилли Пин поправляет сползающую на лоб шапку и спешит-торопится по ледяной ленте, стараясь не сильно отвлекаться на меняющиеся под лапами узоры. Нашитые на шапку бубенчики тихо вызванивают какую-то мелодию в такт его шагам, и Тилли Пин радостно смеётся. И сам не замечает, как река становится всё уже и уже, и, наконец, исчезает, растворяется в мягких снегах, укрывающих зелёную травку. — Далеко собрался? — чьи-то мягкие лапы обхватывают за плечи, приподнимают, и Тилли Пин делает последние шаги уже в воздухе. А шапка опять сползла — промахнулась Урса с размером, когда вязала! — и не видно ничего. — Я пришёл уже? — спрашивает Тилли Пин на всякий случай. — Я не опоздал? — Пришёл, пришёл, — отвечают мурлычаще — Мурёна, наверное. — И вовремя, — успокаивает ласковый голос мамы Марика, и Тилли Пина снова ставят на землю, поправляют ему шапку. — Ой, — шепчет он, оглядывая поляну: так много здесь собралось всех! И зайцы, и мыши, и белки, и от Ежиного околотка целый поезд с подарками. И всех-всех запомнить надо, чтобы потом во дворце рассказать. — Давай, малыш, — одна из белок легонечко подталкивает Тилли Пина. — Пора. Тилли Пин глубоко вдыхает, сгружает подарки на землю рядочком и, как учила Её Снежейшество, первым делом отстёгивает брошку-снежинку от свёртка. И ахает потрясённо: свёрток сам собой расправляется, раскатывается, поднимаясь, встряхивает бахромчатыми краями и тёплым стёганым одеялом укрывает сладко спящего посреди поляны Тадеуша. Тот дёргает ухом — и в небе загораются звёзды. — Раз, — шёпотом начинают считать все собравшиеся. — Раз, — тихонечко повторяет Тилли Пин и развязывает ленту на коробочке Урсы. Из коробочки роем вылетают цветные поющие льдинки, собираются на раскидистой иве, склонившейся у края поляны, почти над подушкой Тадеуша, и начинают вызванивать что-то доброе и ласковое. — Два, — повторяет Тилли Пин за всеми и замирает возле большой коробки. Его Снежейшество сказал — её самой последней открыть, когда уже все подарками обменяются. — Это тебе, — Тишшик протягивает свою любимую палку-светилку и улыбается. Тилли Пин ойкает: совсем забыл! Про свой-то подарок совсем забыл, так гордился поручением Их Снежейшеств! Ой-ой-ой, что же делать-то! А собравшийся на полянке лесной народец обменивается принесёнными подарками: принимают банку варенья и отдают пирог, или варежки, или воздушного змея к лету, или кружку глиняную, расписную. И только Тилли Пин забыл… И шапка опять сползает, звеня бубенцами. И Тилли Пинфыркает, срывает её, яркую, узорчатую — так радовался ей с утра! — и со смехом нахлобучивает Колючке на иголочную голову: — Держи, это тебе! — Урса вязала? — ахает ежонок, и Тилли Пин понимает, что лучшего подарка он и придумать не мог. — Ну что? — звонко спрашивает он, не боясь, что разбудит. В Ночь Подарков вокруг Тадеуша хоть хороводы води — только крепче уснёт, под снеговичьм-то одеялом! — Ну что? Три? — и открепляет от большой коробки букетик из листьев и ягод, подбрасывает его в воздух. — Три! — соглашаются все, завороженно глядя, как раскрывается-раскладывается коробка, выпускает из себя цветные искры, разлетающиеся по поляне, оседающие прямо в лапы. А потом искры становятся ярче, больше и с тихим «пых-х» исчезают. — Ух ты! — вопит Тишшик, потрясая в воздухе белыми валенками с цветными узорами, в которые превратилась его искра. — Валенки для Ташши! Надо же! — Ого! — пищит Тин-Тин и прыгает с большущей банки варенья в снег. — Моя лыжа! Родная! — Тетрадка новая! Фонарь с картинками! Ой, цветок, как я хотела! — несётся над поляной. — Снежный шар! А у меня калейдоскоп! А мне теперь бусин хватит на вышивку! Тилли Пин отряхивает крылышки, поправляет шапку… Удивлённо сдёргивает её с головы. Та самая, которую утром подарила ему Урса… Как же так? — Такая же? — удивляется рядом Колючка. Тилли Пин поворачивается и смеётся: точно, такая же. Только по размеру! Вот оно какое, снеговичье волшебство! И сейчас во дворце начинается новое, которое весь год зреть-настаиваться будет, чтобы в следующую Ночь Подарков каждый получил самое нужное маленькое чудо. — Не шумите, пожалуйста, — бормочет Тадеуш, переворачиваясь под одеялом на другой бок. — Сню же… — Добрых снов тебе, — нестройным хором отзываются лунные жители и тихонько покидают поляну. До следующей Ночи Подарков. — Вам тоже… добрых снов, — зевает Тадеуш, прячет нос в подушку. — Всем… снов…