Певчая птица

Don't wanna let you down But I am hellbound Though this is all for you Don't wanna hide the truth

Сцена пуста. Джин прогуливается от края до края, с дотошностью озабоченного перфекциониста проверяя каждую декорацию, расположение зеркал и подсветки. Правильно ли падает освещение? Не подведет ли аппаратура в неподходящий момент? Все ли в порядке со звуком? Все должно быть идеально, выверено, безукоризненно. Как и он сам. Откидывает с лица выбеленную челку и бросает еще один взгляд на место своего будущего выступления, испытывая до боли неприятное чувство: лихорадка в костях, тягучая мерзкая дрожь в груди и сбившееся дыхание. Такое знакомое волнение перед выходом на сцену. Уже далеко, далеко не в впервые, но неизменно каждый раз — как в первый. Они будут смотреть на тебя. Все эти взгляды, тысячи, сотни тысяч глаз будут устремлены на тебя одного, Хада Джин, непревзойденный виртуоз, которому нет равных на сцене. Они будут смотреть, но ты ведь знаешь, какие мысли одолевают их грязные душонки при виде тебя, верно? — Птичка снова мечется по клетке. Из собственных мыслей Джина выводит скрипучий голос с другого конца сцены, укрытого тенями, но ему и не нужно видеть говорившего, чтобы узнать, кто это. Его продюсер перебирает какие-то бумаги, не глядя на своего подопечного, но даже отсюда Хада может рассмотреть недовольство, застывшее на чужом лице. — Неужели опять нервничаешь? — Мы уже говорили об этом, Треш, — виртуоз отворачивается, хмурится, машинально трогает стойку с микрофоном, чтобы хоть чем-то занять руки. Добавляет еще тише, помолчав: — Я не считаю свою работу клеткой. — Сам-то в это веришь? Джин оставляет вкрадчивый вопрос без ответа, прекрасно понимая, что его провоцируют, бросает взгляд на часы. До его выступления остаются считанные минуты, двери вот-вот распахнутся, и зал за какие-то мгновения наполнится гомонящей толпой фанатов, со всей страстью ожидающих своенравной и скандально известной дивы или, скорее, primo uomo. Впрочем, виртуозу до фонаря на слухи и сплетни, одна половина которых просто-напросто высосана из пальца, а другая — придумана завистливыми языками, которым пришлось не по душе то, что у знаменитого певца и актера все так замечательно складывается в жизни. Треш, даже не пытаясь изобразить эмоции в диапазоне чуть большем, нежели у среднестатистической кирпичной стены, подходит поближе, хлопает его по плечу — высшая степень одобрения, на которую способен этот человек. — Кончай разводить рефлексию, Хада. Тебя ждет публика.

***

Сцена залита приглушенным светом, по полу стелется сиреневый дым, скрадывая очертания и углы, погружая происходящее на ней в легкий полумрак и придавая оттенок некой таинственности. Неоновые огни заднего плана переливаются яркими красками от ядрено фиолетового до темно-лилового, отражаются в расставленных по бокам зеркалах и мерцают за спиной высокой фигуры, замершей в центре. Черный латекс костюма обтягивает фигуру с головы до ног, плотно обтекая и выгодно подчеркивая стройную худобу, словно вторая кожа. Свет прожекторов отражается от искусственной руки, ласково ложится на серебристую поверхность металла. Джин не смотрит на собравшуюся толпу, его взгляд, прикрытый темными очками, устремлен куда-то сквозь, пока шипучее волнение постепенно отступает с первыми звуками полившейся музыки. Хада на мгновение прикрывает глаза, отбрасывая прочь все сомнения и ненужные мысли. Все должно быть идеально. Все должно быть по плану. А потом начинает петь. On the low Only love myself, no more Take you to the grave, I'll ghost I know I can be so cold Низкий голос окутывает зал подобно медовой патоке, отражается со всех сторон и стекает между восторженной публикой темной водой, покрытой радужной пленкой. Как бензин, отливающий в осенней луже. Почти не заметно, но она отравлена. Руки певца обхватывают микрофон и стойку, пальцы смыкаются на гладкой поверхности почти любовно, чуткими переборами проводят по всей длине, и Джину даже кажется, что он слышит парочку томных вздохов из зала. I'll stay so deep inside your brain… Голос взлетает вверх одновременно с ладонями, обнимающими микрофон, губы почти прикасаются к его краешку, оставляя невесомый поцелуй в воздухе. Хада танцующе движется вдоль сцены, взгляд единственного зрячего глаза пробегается по шумящей толпе, ни на ком конкретно не задерживаясь, пока… And take you somewhere far away… Пока не спотыкается о яркие синие глаза, почему-то так сильно выделяющиеся на фоне остальной совершенно безликой массы. Глаза, которые смотрят на него не с подобострастным обожанием очередного безумного фаната, но с каким-то другим, более глубинным восторгом. От него веет легкой прохладой, похожей на свежесть звездной ночи над самой высокой горной вершиной; Джин цепляется за этот взгляд, ловит его, удерживает и продолжает петь, глядя прямо в глаза. I'm alive, but I'm dead Hear my voice up in your head Watch it fill you full of dread Til you go pow Пальцы свободной руки принимают форму пистолета, Хада направляет их в зал, щурится, делая вид, что целится прямо в обладателя синих глаз. Bang bang! You can do anything No fear, no pain Чужие брови удивленно взлетают вверх, зал ревет, но Джин, довольный результатом, уже отворачивается, полностью отдавшись музыке и сцене.

***

Выступление прошло на ура, публика провожала виртуоза восторженными криками, закидывала сцену цветами, некоторые фанатки бросались ещё и нижним бельем, а особо ретивые пытались даже забраться к своему кумиру, благо охрана свой хлеб ела не просто так. Джин захлопывает дверь гримерки и устало падает в кресло; очки небрежно отправляются на столик, в пальцах возникает чуть примятая пачка Black & Gold, а в следующее мгновение по помещению ползет запах табачного дыма. Певец чувствует себя вымотанным, даже не столько физически, сколько морально. Работа на публику всегда требует от него высокой эмоциональной отдачи, и он каждый раз выкладывается на все сто, даже двести процентов, вживаясь в тщательно созданный им образ. Но сейчас рядом нет любопытных глаз, и маску социального костюма можно снять, поэтому мужчина позволяет себе прикрыть глаза и расслабиться, переводя дух, успокаивая взбалмошный образами разум. Пока под закрытыми веками не вспыхивает пронзительно синий взгляд с крошевом звёздного неба вокруг радужки. Хада впервые видел настолько яркие, настолько живые глаза, и это почему-то не дает ему покоя. Из размышлений его выводит стук в дверь, и Джин досадливо морщится. Он не испытывает ни малейшего желания видеть сейчас кого-либо, а уж тем более вести светские беседы со своими фанатами, большую часть которых ему хочется перестрелять, а оставшихся согнать в одно помещение и поджечь. – Я же просил никого ко мне не пускать! – раздраженно подает голос виртуоз, однако стук повторяется ещё раз, только чуть тише. Тяжело вздохнув и совсем некуртуазно ругнувшись себе под нос, мужчина тушит недокуренную сигарету о подлокотник кресла, неохотно поднимается со своего места и распахивает дверь гримерки, уставившись на… обладателя тех самых синих глаз. На лице возникает откровенное удивление, которое он даже не пытается скрыть, но оно тут же сменяется подозрительной настороженностью. – Очередной фанат? – цыкает сквозь зубы. – И куда только охрана смотрит… Автографы не раздаю, если хотите получить мою подпись, то дождитесь платной фотоссе… – тянется было, чтобы захлопнуть дверь, но ее перехватывают. – Подождите, пожалуйста! – синеглазый парень взволнованно переступает с ноги на ногу, и Джин как-то совсем машинально отмечает чужие габариты, практически не скрытые под мешковатой одеждой, которая ему совсем не идет. И длинные каштановые волосы, собранные в высокий хвост. Редкость для мужчин на самом деле. – Я вовсе не очередной ваш безумный поклонник, я вообще впервые оказался на таком мероприятии и вас увидел тоже в первый раз… Виртуоз молча вопросительно изгибает бровь так, как делать это умеет только он – крайне выразительно, одним жестом способный заставить собеседника чувствовать себя неловко. Но в этот раз привычный ход сценария оказывается нарушен, впадать в неловкость его собеседник не спешит и выглядит наоборот очень воодушевленным. – Хорошо, парень-я-не-ваш-фанат, как тебя зовут? – Я Тарик! – на чужих губах играет искренняя улыбка. – И зачем же тогда ты здесь, Тарик? – Джин чуть наклоняет голову на бок, не стесняясь рассматривая парня с головы до ног. Кроме хорошей крепкой фигуры, длинных ухоженных волос и ярких глаз больше ничего выдающегося он пока что не замечает. – Честно говоря, я не поклонник такой музыки и в самом деле оказался здесь случайно – друг не смог пойти и отдал мне свой билет, – Тарик разводит руками, замолкает ненадолго, а синие глаза вдруг суетливо пробегаются туда-сюда. – Не поклонник, но остался и даже дослушал до конца, – виртуоз скрещивает руки на груди, нервно постукивая металлическим пальцем по сгибу локтя. На своем веку он уже всяких фанатов навидался и в случае чего — он уверен в этом, — сможет за себя постоять, но… Что-то здесь не так. – Понравилось выступление? – Вы понравились. Хада смаргивает от такой прямолинейности и растерянно отступает на шаг назад, чем парень тут же пользуется, нагло протискиваясь в гримёрку и прикрывая за собой дверь, продолжая так же лучисто улыбаться. – Вы ничего не подумайте! – спешит утешить он, видя настороженный вид певца. – Я не какой-то там маньяк или… из этих, – передергивает плечами, демонстрируя раскрытые широкие ладони. – Просто увидел вас и как подумал сразу – красивый! Я давно таких красивых людей не встречал, правда, поэтому хотел вам лично это сказать, вот и… – неловко улыбается. – Простите, что без цветов, я как-то сам не ожидал... Джин каких только комплиментов по поводу своей внешности не слышал: была и откровенная приторная лесть, и заискивание, и попытки подкупить его расположение. Но сейчас чужие слова отчего-то звучат слишком… искренне? Фальшь он почувствовал бы сразу, у нее неприятный запах, отдающий кислым и оседающий липкой пленкой на коже. Этот же парень – Тарик – в самом деле верит в то, что говорит. Однако что-то не сходится. Что-то настойчиво царапается на краю сознания, как маленькая черная мышь в дальнем углу комнаты его рассудка, подстегивая никогда не замолкающую паранойю. Любопытно. Справившись с удивлением и вернув лицу привычную маску невозмутимости, Хада берет со столика початую бутылку воды, делает пару глотков, чтобы промочить сухое горло да заполнить возникшую в воздухе паузу. По-хорошему, стоит поблагодарить, вежливо улыбнуться и вытолкать этого странного парня наружу. А потом поехать в ближайший бар и напиться до полусмерти. Но здоровяк уходить не спешит, все так же стоит и улыбается во все тридцать два, поглядывая то на Джина, то с любопытством осматривая гримёрку, и идея напиться приобретает налет навязчивости. Но не воевать же с ним, в самом деле. Он ещё раз окидывает своего невольного собеседника взглядом, что-то прикидывая в голове. Парень выглядит довольно крепким и сильным, да и внешностью природа не обделила, вон глаза особенно, выразительные, все девушки от таких наверняка в восторге. – И чем же ты занимаешься? – интересуется Джин, покручивая бутылку в пальцах. Не то чтобы ответ его в самом деле волнует. – Волонтер в детском доме, – Тарик, кажется, рад любой возможности продолжить разговор, ярко вспыхнувшие глаза выдают его с головой. – Еще помогаю с благотворительностью по возможности… — Понятно, ничем особенным. Тема для разговора исчерпывает себя слишком быстро. — Простите, если я отнял ваше время, — шатен не выдерживает первый и отводит глаза, неловко почесывая в затылке. — Ты часто просишь прощения, не считая себя виноватым? — По мне, — улыбается Тарик, — это лучше, чем просто хлопнуть дверью, не извинившись. — Беря во внимание тот факт, что ты каким-то образом умудрился пробраться мимо охраны и бесцеремонно вломился сюда — определенно лучше. — Если я извинюсь еще раз, это будет перебор? — Ты довольно проницателен, — его собеседник тихо смеется, качая головой. Парад неловкости пора заканчивать, в конце концов, Джин имеет право на свой заслуженный отдых, и никакие безумные фанаты, вламывающиеся в его гримерку, не должны нарушать его планы. Он даже открывает рот, чтобы распрощаться с этой сбежавшей из музея копией Аполлона, но в следующее мгновение здание встряхивает. Оба мужчины замирают и смотрят друг на друга в звонкой тишине — зрячий карий глаз против удивленно распахнутых синих, похожих сейчас на утреннее прохладное море. Воздух за долю секунды пропитывается напряжением, ощущение нарастающей тревоги облизывает кожу прохладой, скручивается под ребрами тугим узлом. — Это?.. — снаружи слышится шум, и Хада пытается прислушаться к приглушенным звукам за дверью, не сразу замечая, как Тарик весь напрягается, хмурится и становится серьезным, бросая взволнованный взгляд на часы. — Я так и знал… — бормочет неразборчиво, хватает виртуоза за руку и торопливо тянет на выход. Джин, обалдев от такой наглости, дергается в сторону, но чужие пальцы смыкаются вокруг его запястья крепче железных тисков, почти причиняя боль. — Пойдемте! — Кто тебе разре... — Послушайте, — шатен разворачивает певца к себе, внимательно и серьезно — куда только подевалось лучистое дружелюбие? — заглядывая в настороженный карий глаз, — сейчас ради вашего же блага лучше не задавать лишних вопросов и быстро следовать за мной, — здание трясет еще раз, и шум снаружи становится громче. Тарик, не слушая возражений и игнорируя попытки виртуоза освободить свою конечность, толкает дверь и тянет его за собой. Джин едва успевает захватить свою сумку, как оказывается в коридоре, затянутым едким вонючим дымом. Где-то поблизости слышатся взволнованные крики и нарастающий гул, набатом бьющий по голове. — Да что, черт возьми, происходит?! — кашляет он, прикрывая лицо ладонью и стараясь не вдыхать слишком глубоко, потому что глотку тут же сводит спазмом и нещадно дерет, будто наждачкой. — Пожар?.. — Это не пожар, — сухо оповещает его спутник, пробираясь по задымленному коридору в сторону лестниц, но для Джина остается загадкой, как тот ориентируется в пространстве, когда дальше вытянутой руки видимость заканчивается в принципе. — Пожалуйста, потом, все потом. Вдохните поглубже. И все таким тоном, будто дает наставления в сексе. Хада хочет добавить, что поглубже он может засунуть свои чертовы команды, но снова закашливается, и с протестами приходится повременить. Легкие с трудом пропускают в себя удушливый воздух, наполненный запахами гари, дыма, жженой проводки и пыли, глаза нестерпимо слезятся, а виски сдавливает железным обручем. А потом гремит взрыв. *** — …масштабный теракт был совершен накануне поздно вечером в самом центре города. Неизвестные заложили с десяток бомб в здание, в котором проходило выступление скандальной знаменитости — Хады Джина, также известного под прозвищем Виртуоз. Число жертв подрывной деятельности перевалило за двадцать четыре человека, трое скончались в машинах скорой помощи, еще пять находятся в критическом состоянии… Джин выключает телевизор, раздраженно отбрасывает в сторону пульт, затерявшийся где-то в недрах дивана, и запускает ладонь в волосы, до боли сжимая у корней длинные белые пряди. С инцидента, описанного в новостях, прошло чуть меньше суток, а его до сих пор потряхивает. Его студия, на которую они приехали около часа назад, сейчас пустовала, и находиться практически в полной в тишине после той адской какофонии оказалось несколько непривычно. В легких все еще першит от дыма, которого он тогда порядком наглотался, а в ушах стоит рев пламени и грохот рушащегося здания, похожий на рев огромного раненого чудища. — Скандально известная знаменитость, — Треш, сидящий напротив, издевательски кривит губы в ухмылке. Хада не удостаивает его вниманием, но ощущает на себе его взгляд, липкий, колючий, словно тонкой острой проволокой по коже. — Я тебя предупреждал, что ты плохо кончишь, Хада, если продолжишь в том же духе. — Я могу уволить тебя одним щелчком пальцев. — Нет, не можешь. В такие моменты виртуоз практически ненавидит своего продюсера, и тот это прекрасно знает, но не упускает возможности надавить на больное и воткнуть раскаленную иглу под ногти. — Знаешь, если бы ты молчал, то с твоим присутствием вполне можно было бы мириться, — Джин морщится и трет ноющие виски. Он не спал уже больше суток, и боль, эта маленькая зубастая дрянь, разрывает его голову на части. Сейчас бы влить в себя бутылку чего покрепче да завалиться, наконец, в постель, а не вот это вот все. — Рано или поздно это может тебя убить. — Меня может убить машина на скорости сто восемьдесят километров в час. Или сердечный приступ. Или ты, — Треш скалится, довольно щурит темные глаза, выуживая из пачки сигарету и прикуривая, а Джину нестерпимо хочется вдавить окурок ему в глазницу. — Ты — высокомерная сука, — стряхивает пепел в серебристую пепельницу. — Никто не любит высокомерных сук, Хада. Они любят покладистых пташек, которые красиво чирикают в своей позолоченной клетке, а не пытаются клюнуть тебя в глаз. Виртуозу не нравится такое сравнение, продюсер так часто повторяет эти слова, что Джин мог бы выступать суфлером, будь его характер более скверным, а сам он — не таким измотанным. Певец хмурит тонкие брови и трогает пальцем нижнюю губу. — В этот раз все зашло все слишком далеко. Погибли невинные люди. — Они в самом деле тебя волнуют? — Треш подпирает голову и смешливо смотрит на него из-под ресниц, сигаретный дым на выдохе окутывает его острое хищное лицо, делая его похожим на дракона из сказок. Или ходячего мертвеца. — Давай будем честны друг с другом, дорогуша. Ты — эгоист до мозга костей, и волнует тебя исключительно сохранность собственной шкуры, стоимость которой исчисляется уже далеко не сотнями тысяч долларов. Драгоценная птичка, несущая золотые яйца. Знаешь, почем тебя продали бы на черном рынке? — медленно затягивается, а Джин передергивает плечами и ощущает, как по коже ползут липкие холодные мурашки от чужого взгляда, стылого, словно у мертвой рыбы. Он почти чувствует, как вокруг горла смыкаются ледяные пальцы, машинально трогает свою шею, но фантомное наваждение пропадает так же быстро, как и возникает, Хада отводит глаза, а продюсер улыбается ему почти добродушно, как заботливый папочка. — А где же твой рыцарь? — О ком ты? — неожиданная смена темы заставляет растерянно сморгнуть. Треш цокает языком и тянется за смартфоном. — Кто-то заснял, как тебя вытаскивал из горящего здания какой-то парень, — показывает певцу экран, и тот подслеповато щурит глаз, пытаясь рассмотреть смазанную картинку. На ней он сразу узнает себя и недавнего знакомого. Подробности того, как они выбирались из эпицентра событий, ускользают из его памяти, и все, что Джину удается вспомнить — чужие сильные руки и тихий успокаивающий голос, который каким-то магическим образом было слышно даже через адский шум. Затем Тарик сдал его людям скорой помощи и затерялся в толпе. — Впервые его вижу, — спокойно пожимает плечами. И даже не врет почти, они ведь в самом деле толком и познакомиться не успели. Кроме имени и сомнительной работы Хада не знает о нем ничего. Треш какое-то время задумчиво сверлит его пронзительным взглядом, — не верит, — после чего выдыхает в его сторону дым, тушит сигарету и убирает телефон. — Подумал бы ты лучше о том, чтобы нанять себе охрану, — поднимается с дивана с тихим шорохом. Джин не хочет себе охрану, он вообще не хочет никаких тесных взаимодействий с другими людьми, у него есть музыка, и этого ему достаточно. — Тебя подбросить домой? Виртуоз отмахивается от него, на что Треш пожимает плечами и выходит, оставляя певца наконец в одиночестве. Хада падает лицом в ладони и прерывисто выдыхает. Никто не видит, как дрожат его руки.