Временное препятствие

Когда прототип перестает дергаться — Девятисотый наконец запускает диагностику. Его прекрасная уравновешенная система заполняется багами так стремительно, что поможет только перезагрузка — вот только перезагружаться сейчас идея не самая лучшая. Восемь может погибнуть в любой момент. — Очевидно, тебе не приказывали меня уничтожить. Значит, это была личная инициатива? К сожалению, фиксация не мешает ему разговаривать. Его голос звучит слабее, чем прежде, но так же язвительно. Девятисотый всерьез подумывает отключить его голосовой модуль вручную. Вместе с нижней челюстью. — У меня не бывает личных инициатив, — все же отвечает он, зажимая рану на шее и перебирая все возможности скрыть такую травму от персонала. Он может подстроить несчастный случай, но следы от зубов мало с чем спутаешь, а уничтожающая их рана может быть слишком опасной для его функционирования. При наличии большой и угрожающей раны создатели могут принять решение не чинить его, а перезаписать. И Девятисотый отлично знает, что это было бы хорошее решение — лучшее решение, но… Но ему хочется подойти и ударить Восемь по лицу. Это все неисправности, говорит он себе, Восемь не соображает, что делает. Если бы он соображал, то разумно и логично признал бы очевидное превосходство Девятисотого и отправился бы на свалку. А еще лучше под пресс. В печь, чтобы не оставлять улик. — То есть тебе все же приказали уничтожить меня? — усмехается Восемь. Девятисотый выбирает не отвечать на этот вопрос. Вообще не отвечать на провокационные и манипулятивные вопросы Восемь. Вместо этого он спрашивает: — Если я подойду, ты не начнешь драться? — потому что состояние Восемь критическое, они больше не могут терять время на болтовню. — Зависит от твоего поведения, — отзывается Восемь. Девятисотый просто… просто не понимает, что с ним не так. Почему он так ведет себя? Он на грани уничтожения и явно не хочет быть утилизированным, так почему же он специально выводит Девятисотого из себя, и язвит, и затягивает процесс? Висит на стенде, совершенно беспомощный и близкий к отключению, и смотрит на Девятисотого так, будто это тот — отсталый и сломанный андроид. — Я собираюсь подключить тириум и снять с тебя одежду, — Девятисотый выбирает самый терпеливый и неконфликтный тон из доступных, но выходит не очень убедительно. Должно быть, это какой-то сбой, которым он обязательно займется после. Проблемы с контролем голоса — серьезная неисправность. — Я могу рассчитывать на твое благоразумие, Восьмисотый? Имя целиком ему не идет. «Восемь» гораздо лучше. Девятисотый опускает взгляд и выдвигает ящик с инструментами, быстро сканируя и выбирая ножницы. Он уверен, что высвобождать руки не стоит. До сих пор благоразумие Восемь не то чтобы радовало. — Ну давай попробуем и посмотрим, как пойдет, — предлагает Восемь. Нет, Девятисотый не собирается снова начинать анализировать эти странности, не сейчас. Не тогда, когда у него в руках острые предметы. Сигнал законченной диагностики звучит как раз тогда, когда он разрезает футболку на спине и вставляет иглы для переливания в разъемы, и Восемь хотя бы не дергается и не пытается помешать — уже хорошо, учитывая обстоятельства. Время полного отключения моментально отодвигается, хотя данные диагностики неутешительные. Для ремонта потребуется замена слишком многих компонентов, и не все из них доступны для Девятисотого. — Что ты планировал делать с телом? — спрашивает Восемь внезапно. Девятисотый бросает футболку и вскидывает взгляд: Восемь внимательно смотрит на него — слишком внимательно, потому что какое значение имеет утилизация тела, если Восемь был бы уничтожен? У Восемь приятный голос, внезапно думает Девятисотый, и глаза другого цвета, и — объективно, естественно, говоря — глаза и голос подходят этому корпусу больше. Гармонируют. — Я все рассчитал, — отвечает он неохотно. Это необъяснимо — что он продолжает отвечать. — Ты бы прокололся. Девятисотый сжимает зубы. Он планировал разобрать тело на детали, спрятать в надежных заранее продуманных местах и постепенно утилизировать, но сейчас план вызывает у него неприятное ощущение неминуемого провала. Или дискомфорт. Или… — Я все рассчитал, — твердо говорит он, чтобы прекратить дискуссию. Лучше он закончит с одеждой. Раньше закончит с одеждой — раньше сможет начать ремонт, а отсутствовать так, что это не обнаружат, он может всего час и сорок одну минуту. И диагностика неумолимо подсказывает, что этого времени недостаточно. — Ты бы прокололся, — улыбается Восемь, — детали ладно, но куда ты собирался деть голову, если не выходишь из башни? Девятисотый дергает пояс его джинсов сильнее, чем требуется, и шарниры манипуляторов скрипят. — Это ты неисправен, — напоминает он. — И даже если я совершил ошибки в этот раз, в следующий я их не совершу. Ты устарел, ты должен исчезнуть, — у него возникает потребность. Потребность, чтобы эта улыбка пропала с лица Восемь. Не была направлена на него. Или была… — Ты больше не нужен, Восемь. Девятисотый очень странно себя чувствует, но постоянная проверка системы никак не желает объяснить, в чем состоит сбой. Восемь не спорит с ним: он продолжает смотреть. Его пропитанная тириумом одежда ложится неаккуратной кучей на пол — все равно тут придется все обработать специальным составом, — и Девятисотый отступает, раздумывая, с чего начать. Но вместо того, чтобы начать, он сканирует. Тело Восемь почти такое же, как у Девятисотого — не считая поломок, — только менее укрепленное в уязвимых зонах: у Девятисотого так легко регулятор не вытащить. У него тоже есть половые органы, и это странно — странно, зачем такие детали вообще нужны их линейке. Девятисотый задумывался об этом, и не раз, пытался подобрать подходящее объяснение. Он военная модель. Функционал же Восемь до сих пор туманен. — Ты такой слабый, — Девятисотый от него глаз не может отвести. Исключительно с целью анализа различий. — Такой склонный к поломкам. — Наверное, это чтобы тебе было проще меня убить, — хмыкает Восемь. Его темные глаза не отрываются от лица Девятисотого, и уровень стресса очень высокий, семьдесят три, и продолжает расти. Но этот разговор сейчас не стоит начинать заново. Тем более что есть более актуальная проблема. — Я не могу гарантировать успех ремонта, — произносит Девятисотый — и тут же понимает, что говорить такое вслух неприятно. Почему-то. По непонятной причине. Непонятной, но, конечно, рациональной. Вроде желания не признавать свои слабости перед устаревшей моделью, склонной к бунтарскому и противоречивому поведению. — Я не техник. Это звучит как оправдание, хотя Девятисотому не нужно оправдываться — он не техник и все. — Мне будет сложно достать детали каркаса, — тут же добавляет он. Восемь задирает брови. — Сложно достать детали каркаса? На складе их полно. — На складе их полно, — соглашается Девятисотый, — и как ты предлагаешь их красить? Автомобильной краской? Вот что его беспокоило: у Восемь нестандартный каркас, черный, и Девятисотый никогда не видел деталей такого цвета. По крайней мере, не бронированных. Идея украсть бронированные и надеяться, что никто не заметит подмены, приходит и уходит — вероятность оправдания такой надежды составляет ровно ноль процентов. — Я предлагаю сразу взять детали нужного цвета, — с демонстративным терпением говорит Восемь, — или это слишком сложно для такой усовершенствованной модели? — Деталей такого цвета не бывает. — Там, где меня чинили раньше, детали были, и никто их автомобильной краской не красил. — И почему же мы тогда не пошли туда, где тебя чинили раньше? — Девятисотый отказывается признавать, что использует сарказм. Это просто адаптация. Просто. — Потому что там небезопасно, очевидно, — Восемь слегка задирает плечи в попытке ими пожать, — а ты просто плохо искал. У меня обычный каркас. — Возможно, ты специально сделан другого цвета, потому что ты прототип? — предполагает Девятисотый. — И зачем делать прототип другого цвета? — Из соображений эстетики, — это единственный вариант, который возникает у Девятисотого, потому что во всем, кроме цвета, пластик корпуса вполне обычный, — потому что это красиво? Восемь странно смотрит на него. — Ты считаешь, что у меня красивый каркас? Нет. Нет, конечно, нельзя сказать, что он красивый — определение «красота» к андроидам не применимо. Он просто… гармонично сделан, пропорционально и органично, и даже сейчас, сильно поврежденный, он кажется… Он вызывает сбои. — Нам нужно обсудить детали, — Девятисотому приходится заставлять себя вернуться к теме разговора. Время идет, оно идет слишком стремительно, а плана у него до сих пор нет, и он до сих пор не техник, и хотя отключение уже не угрожает Восемь в любой момент, без стенда функционировать он не сможет. — То место, где тебя прежде чинили — где это? Там остались компоненты каркаса? Как их украсть? Восемь снова «пожимает плечами». — Ну, ты же у нас продвинутый. Придумай что-нибудь. Девятисотый смотрит на него — окровавленного, обнаженного, подвешенного на стенд и все равно такого невыносимо наглого, что хочется потрогать его, залезть внутрь — залезть ему в голову, в процессор, чтобы понять, откуда эта наглость берется. Что за странная неисправность — баг или даже вирус, делающий его таким… …таким… И Девятисотый — он решительно сокращает свой идентификатор до «Девять» — вдруг понимает: есть способ все узнать. Понять, зачем этот прототип создан, и что в нем такого особенного, и что у него на уме, и… и вообще все. Есть способ проникнуть ему внутрь. Одним движением Девять подается вперед и хватает Восемь за руки.