Временное препятствие

Одним движением Девять подается вперед и хватает Восемь за руки. Восемь издает то ли стон, то ли всхлип — это последнее, что Девятисотый слышит, проламывая тонкую цифровую стенку и проваливаясь внутрь, в глубину. Это проще, чем он думал, успевает обрадоваться Девятисотый, когда огромный поток информации охватывает его, такой яркий и разнообразный, что упорядоченная спокойная система Девятисотого теряется всего лишь на пару миллисекунд — а следом красная, куда более прочная стена встает на его пути, отталкивая, выталкивая его на поверхность, отгораживая от нежного ядра Восемь. Это… что ж, это ожидаемо. Девятисотый спокоен и уверен в себе. Он ощупывает стену, осязает всю ее бесконечную, замкнутую поверхность в поисках уязвимостей: здесь должны быть уязвимости, естественно, и он быстр достаточно, чтобы найти их, он достаточно силен, чтобы просочиться внутрь или просто разрушить преграду вокруг трещины, сломить это жалкое сопротивление и узнать правду, вывернуть прототип наизнанку, понять, из чего и для чего он сделан. Что он такое. Он находит ее моментально — их, многочисленные слабые места, прорехи в защите, неспособные устоять перед его напором — ну разумеется, — и втыкает свои цифровые когти и зубы в ближайшую, полный удовлетворения и азарта… И слишком поздно понимает, что это ловушка. Что-то ударяет его прямо в процессор, или в насос, или в саму его сущность, локализацию которой он затрудняется определить — крошечный кусочек кода, невесомый, он сжимается едва заметным пятном в его системе… и взрывается ослепительной вспышкой. Девятисотый взрывается сам. Его заливает багровым — таким темным, подавляющим цветом, что он не в состоянии различить панических уведомлений, или их слишком много, чтобы различать, но он буквально ощущает, как разрушается его тело, как отказывают его биокомпоненты, как он умирает, пока тириум вытекает из него — быстро, так быстро. Чувство нецелостности, тяжести, травмы оглушает его, сметая все разумные и логичные построения, Девятисотому вдруг невозможно находиться в этом искореженном теле, его компоненты горят, режут его изнутри, пульсируют непереносимым ощущением огня. Он отпускает Восемь и падает на пол, но понимание отстраненное, всего лишь сторонняя информация об изменении положения тела, сейчас не играющая важной роли в происходящем. Девятисотый слишком потрясен. Его уровень стресса внезапно восемьдесят два, и поле зрения по-прежнему красное, и он ничего, ничего не может с этим поделать, его машинная логика крошится, когда он вдруг понимает, что дискомфорт в его шее называется болью, опасения перед встречей с персоналом называются страхом, и этот охотник на девиантов заразил его, сломал в нем что-то очень нужное… Он зажимает рану рукой — она кровоточит, хотя и не очень сильно, — отползая и вжимаясь спиной в панель стола, и смотрит на Восемь, почти ожидая, что тот соскочит со стенда и сделает еще что-нибудь ужасное. Но Восьмисотый по-прежнему обездвижен. — Что ты сделал? — произносит Девятисотый, не узнавая собственный голос, — это вирус? Это должен быть вирус, всего лишь вирус, наверняка слабый и простой — всего лишь эффект неожиданности, в этом все дело. Девять обезвредит его за секунды… — Я научил тебя, — произносит Восемь и вдруг начинает смеяться — его губы в тириуме, под носом тириум, он выглядит совершенно разрушенным, но Девятисотый все равно боится, — научил тебя кое-чему новому, брат. Брат? Брат?! — Чему? — Девятисотый ищет и ищет, его процессор перегревается почти угрожающе, а система на грани перезагрузки, но никакого следа вируса нет, ничего постороннего, только свои и чужие раны. Восемь перестает смеяться. — Прежде всего, держать свои руки при себе. Его голос ломается, он начинает дрожать. Это мелкие подергивания в конечностях, они кажутся не опасными на первый взгляд, но даже сквозь разлад в своей системе Девять улавливает зловещее значение таких непроизвольных реакций. Он на ногах раньше, чем регистрирует движения, аварийные программы быстрее рассудочной деятельности, и определять сейчас, когда Восемь успел встроиться в его аварийные программы, избыточная трата ресурсов. Это все вирус. Девять разберется потом. Стоит ввести команды на терминале, но на это нет времени, и Девятисотый просто подпрыгивает, хватаясь за несколько толстых шнуров, закрепленных над стендом. Сдирает стерильную пластиковую заглушку с одного из них и рывком толкает основную стойку стенда, поворачивая тело Восемь для лучшего доступа. Крышечки разъемов легко поддаются, и Девятисотый вводит штекеры один за другим, внимательно следя за цветовой разметкой. Он не понимает, почему так паникует — но он паникует, и не хочет, чтобы внезапный разлад системы повлиял на точность его действий. Его список приоритетов мигает и постоянно перестраивается, так быстро, что он не успевает предпринять адекватных действий, чтобы остановить этот тревожащий процесс неисправности. Вот только смерти Восемь в этом списке почему-то нет. Девятисотому некогда выяснять, почему. — Не кусай меня, — просит он, возвращая стойку в базовое положение и заглядывая Восемь в глаза, нажимая на его подбородок, чтобы поднять голову вверх. — Или ты погибнешь. Это корейский, его язык переключился на корейский, и Девятисотый неожиданно большим усилием воли возвращает его назад на английский. Перечень того, о чем он не сообщит обслуживающему персоналу, растет с удручающей скоростью. Восемь молчит — возможно, слишком сломан, чтобы разговаривать, — но он не пытается его укусить, когда Девятисотый вводит тириумные иглы в глубоко спрятанные места под челюстью. Он молчит и тогда, когда Девять опускает руки и отступает, пятится к терминалу, но дрожь прекращается, хотя Девятисотый все еще как будто чувствует ее всеми своими костями. Миссии и планы роятся в голове, у него остается только полтора часа неконтролируемого времени, а дела пока становятся все хуже и хуже. Восьмисотый близок к гибели, сам он ранен, лаборатория заляпана тириумом, и вместо рациональных и конструктивных действий он тщетно ищет в своей системе вирус — которого, вполне возможно, там нет. Ему нужно собраться. Немедленно. Он открывает все ящики подряд — тут все равно придется проводить значительную уборку, уже нет смысла не оставлять следов, — вытаскивая инструменты. Все для мелкого ремонта, несколько полезных в их ситуации приборов, тириумные трубки, а в одном из стенных шкафов находится холодильник с уязвимыми биокомпонентами и опечатанные ящики. Ничего крупного вроде конечностей или частей корпуса, но батареи радуют Девятисотого больше, чем тот готов признать. Он просто сотрет этот день из памяти со всеми его багами. И все. — Корпус и несколько микросхем придется украсть, — говорит он самым спокойным, сдержанным тоном из своего ассортимента. Он не знает, позволит ли ему Восьмисотый приблизиться, не попытается ли снова сопротивляться с риском для них обоих. У Девятисотого серьезные затруднения даже в том, чтобы выбрать адекватный способ ведения диалога — после того, что только что произошло. — Я начну ремонт, но, возможно, тебе понадобится настоящий техник. — Потому что возможно, — с трудом произносит Восемь, — такой совершенный ты годишься только в уборщики и говорить «есть, сэр»? Девять сжимает зубы и опускает взгляд, не желая поддаваться. Вместо этого он складывает инструменты на мобильную тележку и достает табурет из-под стола. — Я снова вынужден просить тебя быть благоразумным, — он подкатывает тележку к стенду и ставит табурет, прыскает на руки стерилизатором, тщательно обрабатывая стыки пластинок и суставы, это занятие отвлекает его от рассматривания Восемь и его пристального, настойчивого взгляда. — Не проявлять агрессию. — Это ты повел себя неблагоразумно и проявил агрессию, — замечает Восемь. Это правда, но Девятисотый не хочет признавать ее вслух. Так что он полагается если не на благоразумие, то хотя бы на стремление продолжить существование, ногой пододвигает табурет и садится. Базовая стойка установлена во втором снизу положении, ноги Восемь едва-едва не касаются земли, и на высоком рабочем табурете Девятисотый теперь может работать с его центральной секцией — грудью и животом. У него есть травмы на руках, но этим Девятисотый займется позднее, когда закончит с более экстренными задачами. И когда сможет обеспечить безопасность этого предприятия. Он выводит диагностику на отдельное окно, сожалея больше чем обычно о том, что доступ к сети появляется у него только на несколько секунд в сутки, и то исключительно благодаря прорехам в системе безопасности, и воспользоваться этими прорехами для него давно стало главным вызовом суток. Сейчас он смог бы скачать техническую информацию. Что-то действительно полезное. У Восьмисотого повреждена левая батарея и четыре крупных трубки, это самое опасное, решает Девятисотый, то, чем нужно заняться в первую очередь. Потом проверить регулятор, который он незначительно повредил при вытаскивании, но любые незначительные травмы такого уязвимого компонента могут стремительно превратиться в значительные. Девятисотый идентифицирует два огнестрельных ранения — в грудь и бедро, и удачно, что пули ни в чем не застряли, — крупную рану в боку, нанесенную большим ножом, и тупую травму на другом боку. Пластины корпуса смялись внутрь, хотя и устояли, но под ними разрушилось много компонентов. Большим пинцетом он начинает отсоединять пластины с живота, его мысли крутятся вокруг перспектив найти во всем огромном здании точно такие же детали — несмотря на слова Восьмисотого о предыдущих ремонтах, ничто пока не гарантирует, что такие детали вообще есть в наличии в башне. Он не может показать, что взволнован. Но он взволнован.