Щедрiвочка

Sia — Snowflake

— Не плачь, снежинка. Тэхён не помнит, как это прозвище прижилось, но точно знает, когда впервые появилось. В одну из первых их встреч на заднем дворе школы — маленький Тэхён в дутой куртке старшего брата с рюкзаком наперевес наблюдал широко раскрытыми глазами за мальчишкой в шапке-ушанке набекрень, возившимся с клумбой. Он ему сразу же с умным видом начал втолковывать, что зимой цветы не растут, а малыш зашмыгал носом. — Цветочки на зиму умирают? Тэхён ненамного старше, но тогда почувствовал на своих плечах груз ответственности и стал отвлекать ребёнка на грани истерики, катая шарики из снега. Чонгук отыскал где-то жёлудь да пуговицу и голыми покрасневшими ручками приделал их на голову снеговику в качестве глаз. — Знаешь, а вы чем-то похожи. — Ну, нет! Тэхён с самого детства шёл людям навстречу и искал компромиссы. Поэтому снеговика быстро заменила снежинка: — Ну, да! Снежинка, эй, снежинка! Тогда Чонгук бегал за ним вокруг их творения, пока не повалил в снег и не защекотал до смеха, взяв обещание больше не называть его так. Но он не знал, что у Тэхёна за спиной были скрещены пальцы. Теперь Чонгук на это прозвище только улыбается. — Давай, шаг за шагом, помоги мне. Но сейчас его стучащие зубы не могут позволить и самой крохотной мышцей лица пошевелить. Его губы посинели и пофиолетовели, а румянец щёк, искусанных морозом, пропал давным-давно, и его сменила пугающая бледность. Тэхён не знает, чтобы было бы, приди он на двадцать минут позже. Его от одних мыслей об этом передёргивает. Чонгук, несмотря на свою худобу, далеко не пушинка. Вся тяжесть его веса навалилась на тэхёнову спину. Но он не тростиночка, вытерпит. До дома осталось не так далеко, и он либо сам рухнет, либо дотащит Чонгука до порога. Третьего не дано. Снежные хлопья всё валят. Вальсируют с неба, пороша скользкие каменные дорожки. Вот уникальная, единственная в своём роде снежинка рождается в туче и отправляется в путь. Пролетает слои атмосферы, спускаясь всё ниже и ниже по такому же уникальному пути. Выворачивает невообразимые спирали и па, кружится в собственном ритме, приближаясь к крышам многоэтажек, затем уютных коттеджей. Если повезёт, не тает от клубов дыма из печных труб, а летит дальше, к земле. Находит своё пристанище на меховой шапке спешащего домой дядюшки или на ресницах влюблённого подростка. Или ей на пути не попадаются люди, и она курсирует к самому асфальту. Какое бы путешествие она ни проделала, исход один — снежинка тает, и лишь одинокие фонари подсвечивают её печально-радостный танец. Тэхён надеется, что единственная снежинка, чья судьба его волнует, останется сегодня в живых. Поэтому перехватывает Чонгука поудобнее, позволяя его ногам едва переставляться сзади. — Ты со мной? Он мычит в ответ, и нет для Тэхёна звука более удовлетворяющего. Чонгук в сознании, Чонгук жив, Чонгук держится. И всегда держался. Когда в начальных классах мальчишкой дрался — держался. Когда подростком защищал ещё щуплого Тэхёна — держался. Когда с семьёй переехал в неблагополучный район — держался. И когда семья эта его из дома прогнала — тоже держался. Только почему-то не так, как обычно. Обычно он Тэхёну обо всём рассказывал, за помощью обращался. Потому что это не зазорно — расплакаться и обратиться за поддержкой. У Тэхёна хоть и совсем другая семья, но они всегда Чонгуку рады. Его кружка с железным человеком занимает законное место в сушилке для посуды, тапочки — в прихожей, сменная одежда — в шкафу, на полку выше кимовой пижамы. Это было вынужденной мерой, но всех устраивал такой расклад — раз в неделю ночующий в чужом доме Чонгук. У Кимов наследственная аллергия на имбирь, но мамуля всегда готовит перцовые пряники, когда Чонгук у них гостит. Потому что он их очень любит, потому что уплетает за обе щеки, потому что его глаза, полные детской радости, блестят, как два новогодних шара. Этот взгляд Тэхён наблюдает так редко, что сам в такие моменты едва не начинает плакать. На Чонгука слишком много всего взвалилось в его… а сколько? Сейчас ему только стукнуло восемнадцать, а озорство и счастье пропало из его взгляда ещё в тринадцать, когда отец женился во второй раз. Но до этого ему тоже не жилось особенно хорошо. Тэхён может это утверждать, оглядываясь на годы их дружбы — дети из счастливых семей не колотят задир постарше и не ходят по несколько месяцев в одной и той же надорванной подмышками школьной рубашке. Дыры в ткани зашивал под школьной лестницей Тэхён, пробелы в воспитании заполнял тоже он. Они вместе росли, превращались с каждым годом в совершенно новых людей. И сейчас, накануне рождества, волоча за собой практически безвольное тело, Тэхён задаётся вопросом — почему Чонгук не поступил, как обычно? Почему соврал? Почему сказал, что не может приехать из-за снегопада? Почему не позвонил, а написал сообщение? Почему придумал какое-то глупое оправдание про подарки? А самое главное: почему Тэхён этому всему поверил? Ведь всем бродячим кошкам этого кооператива известно, что Чонгук даже в потоп отломит ветку дерева и приплывёт к калитке Кимов; что любит больше говорить, чем переписываться, потому что тогда Тэхёну слышно, что происходит в его окружении; а ещё никогда Чонгук не выбирался за подарками в торговые центры. Его максимум — рукодельные открытки, каждая из которых Тэхёном бережно упакована в мультифору и покоится в специальной коробочке. У Тэхёна есть для коробочки полка, для полки — шкаф, а для шкафа — комната. Там и кровать, фоторамки, грязная футболка на стуле и незаправленная постель. За стенкой старший брат-разгильдяй, за дверью напротив — огромная пружинистая кровать родителей. С нижнего этажа тянет кофе и чуть пригоревшей выпечкой. Перед тем, как отведать её, нужно обязательно съесть тарелку супа. Тэхён всегда ворчит на мамины нравоучения. Но вот у Чонгука даже этого нет. Нет пледа, покрытого катышками, но такого любимого. Нет скромной искусственной ели в гостиной и раскидистой сосны во дворе, украшенной уличными фонариками. У него нет мамы, которая будет комично раскрывать глаза на каждое «Вот чёрт!», брошенное в порыве злости на неприкаянную прикроватную тумбочку. Неделю назад у него был папа, пусть и присутствующий только в графе об отцовстве в документах. Была и комната, одна из стен которой не покрыта обоями. Но Чонгук любил эту комнату — там у него под кроватью лежали пачки рамёна и сухие хлопья, школьный рюкзак и старые лыжные ботинки. Только вот теперь у него ничего из этого нет. Остался только Тэхён и его дрожащие колени. Но это ничего, дом ждёт их уже за поворотом. Тэхён знает, что в этот раз Чонгук останется с ними навсегда. Папа немного поворчит, но потом сам запретит выходить за пределы двора, пока он окончательно не отогреется. Они посадят Чонгука перед камином, переоденут в сухое, натянут красные пушистые носки до самых ушей, а в руки всучат целое ведро горячего шоколада с двойной порцией маршмэллоу. Тэхён глубоко дышит, чтобы ему хватило сил дойти до своей калитки, но останавливается, чтобы свой груз немного растормошить. Тот что-то невнятно стонет и шевелит левой рукой. Это хороший знак. Из соседских домов долетают радостные крики, в незавешенных окнах виднеются улыбки и мерцающий свет гирлянд. Друзья и семьи уже начинают праздновать, а он плетётся среди пурги, и никому до него нет дела. Тэхён даже не знает, как к этому относится. Чонгук, вот, ненавидит жалость. Наверное, поэтому он и не рассказал ему правду. Ощутил в свою сторону взгляд застекленевших в ужасе глаз, и решил наплести про то, что какая-то дальняя родственница согласилась его у себя приютить. Тэхён из-за этого злится. Не на Чонгука — его понять можно — а на себя. Из-за него его лучший друг оказался на улице в стужу, в самый канун рождества. И одному богу известно, что случилось бы, не реши он прогуляться за разливным брусничным морсом в ближайший паб. — Боже мой! После маминого крика всё закручивается в один сплошной водоворот. Вот Тэхён судорожно пытается объяснить, что Чонгук несколько часов пролежал на холоде, но непостижимым образом не замёрз вусмерть. Вот он впервые в жизни видит, как его отец плачет, обнимая и прижимая к себе чужого сына. Вот брат сбегает вниз по лестнице, одеваясь впопыхах, чтобы послать за доктором. А вот он сам растирает Чонгуку руки, пока тот моргает сонно, будто в тумане, не в силах сфокусировать взгляд. Доктор приезжает, сочувственно качает головой, но говорит, что всё образуется — парень в рубашке родился, немного только ноги обморозил. Он остаётся у них — как-никак, от праздника отвлекли — и Тэхён лично наливает ему горячего глинтвейна. Чонгук отлёживается в кресле-качалке, когда Ким будит его, чтобы хоть немного накормить. — Где я? Он шепчет тихо-тихо, едва слышно из-за треска поленьев и разговоров за стенкой. — Дома, снежинка. Чонгук улыбается. Когда отец помогает перенести его наверх, в кровать, его щёки становятся похожи на наливные яблочки в карамели. — Пожалуйста, не плачь! Сейчас рождество, малыш. — Ты останешься? — Если ты останешься. Я никогда не уйду. — Обещаешь? — вытаскивает из-под одеяла дрожащую руку, оттопыривая мизинец. Тэхён вытягивает свой палец в ответ. — Обещаю. Всегда будем вместе — моя снежинка и я. Волшебное время — Рождество. И Тэхён понимает, что не зря верил в чудо.