Щедрiвочка

Tyler, the Creator — I Am The Grinch feat. Fletcher Jones

Тэхён всегда любил Рождество. Сколько себя помнит, ждал этого праздника больше собственного дня рождения, хоть они в календаре совсем рядом. В детстве он даже отсчитывал по нему дни, зачёркивая клетки с датами. Рождество — это магия. Не из-за Санты — про него родители Тэхёну почему-то никогда не врали — а благодаря общей атмосфере. Всеобщее ожидание чуда, электризующая воздух надежда. Рождество ведь всего за неделю до Нового Года, а в Новогоднюю ночь в его семье всегда чокались пузатыми кружками с глёгом и обещали забывать старые обиды, чтобы первого января начинать жить с наполовину чистого листа, закрашенная часть которого состояла бы только из усвоенных уроков и счастливых воспоминаний. Рождество — это терпкое вино, забивающий ноздри аромат корицы, пропитывающий изнутри запах цитрусов. Это щипающий щёки мороз на улице, заледенелые тропинки, укрытые снегом, будто алмазной крошкой, деревья и кусты в саду. Это вьюга и стужа, завывания ветра, метель, которая не страшна в тепле прогретого дома, под узорчатым пледом или одеялом, в колючем свитере и длинных носках. Это кружка какао или горячего шоколада, расплавленный зефир, пропитанный специями воздух. Рождество — это поднимающийся в духовке пирог с яблоками и карамелью, это трепетное ожидание чуда. Это самодельные приглашения на праздник, подписанные аккуратным курсивом и обвязанные золотистой лентой. Это морозный узор на окнах, сквозь который видна заснеженная дорога, по которой спускаются в дутых куртках и пуховиках, в варежках и шапках с помпонами, близкие люди. Для Тэхёна Рождество — это праздник, когда две семьи собираются вместе. Когда пробка от шампанского сильными руками отца вытаскивается с лёгким хлопком, но под громкий радостный визг. Когда на особенной скатерти со снежинками рядочками выстроились угощения, которые он с мамой и сестрой готовил вечером накануне, пачкая руки в муке, а нос в соусе. Рождество — это «Тэхён-и, оставь, это на завтра!» и последующее поедание угощений втихушку, пока мама не видит, каким бы взрослым он ни был. Когда Тэхёну было пять, он прилипал носом сначала к стеклу духового шкафа, наблюдая за тем, как румянится брусничный пай. Мама ещё за час до этого выкладывала сверху на него полоски теста, складывая в виде решётки, а потом смазывала желтком. Внутренняя часть круглой формы обложена бумагой для выпечки, но Тэхён всё равно знал, что за ней готовится хрустящая корочка из печенья, а за ней кисло-сладкие ягоды. Пирог всегда получался вкусным, особенно если Ким запивал его тёплым молоком с ложечкой мёда. После того, как прокараулил десерт, Тэхён всегда прилипал носом к окну. Ночью морозный воздух украшал стекло завитками и зигзагами, но они всегда исчезали, когда Тэхён дышал на них слишком долго. Зато потом через прозрачное отверстие можно было выглянуть наружу. Посмотреть на то, как к их дому по тропинке между сугробами двигалась целая делегация — чета Чон и его отец, который неизменно встречал их у поворота. В руках у мистера Чона сумка, набитая подарками и пижамами — они всегда оставались на ночь — а на руках миссис Чон маленький человек в детском комбинезончике. Тэхён уже знал, кто это, поэтому хмурил брови, не желая видеть гостя. Тем не менее, всё равно прилипал потом носом к чужим щекам. Они у трёхлетнего Чонгука были пухлые-пухлые и румяные-румяные, как бабушкины пирожки с капустой. Когда его наряжали в светлый чепчик, они выпирали ещё сильнее, а пахли, как то самое молоко с мёдом. Неудивительно, что Тэхён постоянно пытался за них укусить, за что потом и стоял в углу, пока все остальные открывали сваленные под ёлкой красные вельветовые мешки, набитые подарками — мягкими игрушечными медведями и кроликами, куклами, которым можно делать разные причёски и даже красить волосы, и сладостями. Но, самое главное — новыми ёлочными украшениями. Такова их рождественская традиция — помимо крупных подарков дарить новую игрушку. В этот год это был простой золотой шарик, обсыпанный блёстками. На следующий — такой же, только серебристый. Через два года, когда Тэхёну почти исполнилось восемь, им подарили прозрачный шар, изнутри заполненный густой жидкостью, звёздочками из разноцветной фольги и бумажной лапшой, посреди которых перекатывалось кручёное «С Рождеством!». Тэхён наблюдал за этой игрушкой, как заворожённый. За тем, как плавали в водице конфетти, и за тем, как переворачивалась надпись, если он крутил шарик в руках, снимая с ветки. Тэхён на это Рождество просил у родителей энциклопедию. Он увидел одну в книжном магазине и не смог выбросить из головы. С виду обычная книга, но внутри было бесчисленное количество интерактивных вкладышей. С ней нужно было взаимодействовать, чтобы получать знания — где-то тянуть, где-то разгадывать ребус или складывать пазлы, где-то вскрывать конверты. Эта энциклопедия стала первой любовью маленького Тэхёна, он не мог забыть о ней даже во сне. И вот, он сидел перед ёлкой, хорошенько набив живот сначала говядиной, а потом грушевым штруделем, в ожидании разрешения открыть подарок. Сестра его отличалась бо́льшим терпением, вслушиваясь в беседу взрослых за столом, но вот Чонгук всё вертелся поблизости, не отлипая. Он в этом году пошёл в школу и возомнил себя пупом земли — все вокруг должны были о нём заботиться и уделять ему внимание. И Тэхён давал ему его — они играли весь вечер — но в предвкушении получения подарка ему было совсем не до Чонгука и его гиперактивности. Тэхён отсчитывал секунды, когда Чонгук наклонился прямо к его уху и начал повторять «Заучка, заучка!». Родители смеялись и болтали о своём, никто и не слышал, как Тэхёна задирал младший мальчишка. Киму просто хотелось получить свою энциклопедию и уснуть с ней в обнимку, разве это означало, что он заслуживает того, чтобы его дразнили? Совсем нет. Поэтому он и показал язык. — Ты просто завидуешь. А потом и вовсе отвернулся, задрав гордо нос. Чонгук насупился и начал пыхтеть, как и обычно, когда Тэхён игнорировал его забиячество — ничего не предвещало беды. Да только не уследил Тэхён, как к его уху приблизилась пухлая рука, после оттянувшая его до покраснения. Сейчас, вертя в руках старый покоцанный шарик, Тэхён понимает, что должен был быть мудрее, он всё-таки старше. Но тогда он был совсем ребёнком, глупым и несмышлёным. Оттого и бросился на Чонгука, схватив первую попавшуюся диванную подушечку. В то Рождество он так и не получил желанный подарок. Вместо энциклопедии ему вручили новую пижаму, украшенную открыткой с надписью «Ты наказан». Когда Тэхёну почти стукнуло двенадцать, он уже привык к тому, что Чон Чонгук имел традицию своим появлением портить ему Рождество. Потому просто смирился и старался наслаждаться тем, что имел. На самом деле, удовольствий в праздник было предостаточно. Он забрасывал снежками сестру, потом получая себе снега за шиворот, украшал вместе с ней ёлку цветными огоньками и игрушечными пряничными домиками, заваривал ранним утром родителям какао, шёпотом договариваясь о количестве сахара. Тэхён рос, но каждое Рождество ждал с восторгом маленького ребёнка. Каждый раз прилипал носом к двери духовки, наблюдал за пирогом, каждый год разным — то пай с черникой, то тарт с яблоком, то шарлотка с малиной, то вишнёвый штрудель — мама баловала их разнообразием. Расписной шарик с оленем от семьи Чон они получили перед тэхёновым пятнадцатилетием. В то Рождество Тэхён отлёживался в кровати, а новый год отпраздновал в постели с температурой. А всё потому, что Чон Чонгук, зашедший в сочельник, чтобы срочно передать какие-то вещи от миссис Чон, занёс вместе с собой заразу, которую подхватил в школе. Он тоже в Рождество лежал дома, в своей комнате, тоже кашлял и обнимал рулон бумажных салфеток, но от этого Тэхёну не становилось легче. Его праздник в очередной раз был испорчен. В восемнадцать Тэхён не строил никаких воздушных замков и не возлагал надежд. Ему нужно было плыть по течению и отпраздновать на два года вперёд — его ждала служба в армии. Родители налили ему глоток шампанского, аргументируя тем, что «Добро не должно зря пропадать». Это потому, что сестра была беременна, а её муж, сидящий по левую руку, не пил за компанию. Тэхён пригубил алкоголя, но поморщился — горьковато. Ему был больше по душе сладкий карамельный медовик, расположившийся аккурат посередине стола, да клюква в сахаре. К ней Тэхён и тянулся, когда Чонгук решил схватить его за руку и усадить на место. — Я сам. Держи. И, может быть, Тэхёну было бы приятно, что Чонгук решил передать ему десерт с другого конца стола. Но Чонгук был нескладным шестнадцатилетним подростком. Он зацепился за край скатерти и потянул на пол приборы и плетёную корзинку с фруктами, заодно опрокинув на Тэхёна его шампанское. Уже потом, стоя на балконе, он извинялся за свою неуклюжесть, а Ким всё никак не мог понять, откуда в нём вдруг взялась эта вежливость и забота. Ещё в прошлом году он на просьбу передать соли фыркал и демонстративно отворачивался. В родительском доме хорошо. В родительском доме в канун Рождества — ещё лучше. В родительском доме в канун Рождества спустя несколько лет отсутствия — и подавно. Тэхёну было двадцать, он радовался возвращению домой и со смехом оценивал выбритую голову Чонгука. Его, как под копирку, решили отправить в армию тоже в восемнадцать. Тэхён пытался скрыть радость — следующее Рождество не должно быть испорчено. Он весь вечер тискал двухлетнюю племянницу, рождение которой, к сожалению, пропустил. Она такая невинная, маленькая, пухленькая — щёки точь в точь, как у Чонгука в детстве — хрупкая, но за пальцы хватала крепко. Тэхён совсем не замечал Чонгука в этот день, поэтому даже удивился, когда они встретились на кухне посреди ночи. — Я за пирогом. — Я тоже. Пришлось подозрительно сощурить глаза и наперегонки броситься к холодильнику. Как назло, остался всего кусок. Наступила Рождественская ночь, сочельник закончился, но Чонгук всё равно умудрился насолить. Но Тэхён тоже виноват — мог бы предложить поделить пирог вместо того, чтобы тянуть тарелку на себя. А та от тягания туда-сюда выскользнула из их рук, упала на пол и разбилась. — Прости, хён. Как и что-то во взгляде Чонгука. Тэхён никогда не думал, что ему может быть по-настоящему стыдно за свои шалости. Но у того, действительно, глаза были на мокром месте, а нижняя губа дрожала. Ким никогда не обвинял его в испорченном празднике вслух, но всё, должно быть, было понятно по взглядам — красноречивым, обиженным. Тэхён всегда любил Рождество, даже несмотря на то, что у него никогда не было Санты, но всегда был Гринч, что праздник пытался похитить. Но, если подумать, не так уж сильно Чонгук и портил Рождество. Да, что-то ломал или разливал, да, Тэхён порой из-за стычек с ним оказывался наказан. Но этот день всё равно оставался волшебным, всё равно Тэхён его ждал. Ждал снегопада, ждал мигающих огоньков глубокой ночью, ждал звенящих колокольчиков, радостных песен по радио и маминого пирога. И Чонгука, пожалуй, он тоже ждал. С новым шаром на ёлку от их семьи и новым способом напакостить. — Я буду ждать тебя, Чонгук-а. Возвращайся скорее. Чонгук не может поторопить службу, Тэхён в курсе. Но, может быть, зная, что его ждут и на него не злятся, он чуточку сильнее будет желать вернуться.

***

В родительском доме хорошо. Старая детская, в которой в своё время были собраны все углы; наклейка на шкафу, прикрывающая случайно разбрызганные чернила; «взрослый журнал» с полуголыми людьми, всё ещё покоящийся в обувной коробке под кроватью. Тэхён вспоминает если не всё, то многое, что пережили эти стены. То, как они с Чонгуком играли или рисовали, пока взрослые обсуждали что-то в гостиной. То, как они вместе разглядывали новых солдатиков, и то, как пытались приклеить одному из них ногу, когда разломали ненароком. Они вместе были беззаботными детьми, вместе были строптивыми подростками, даже взрослели вместе. Чонгук на два года младше, но это было заметно лишь длинными вечерами, когда у Тэхёна ещё оставались силы поговорить, а Чонгук засыпал на его коленях. Они ведь не только в праздники ссорились. Иногда подставляли друг друга перед родителями, нашкодив. Иногда ругались, банально не сумев поделить место на диване. Было дело, спорили из-за какого-то актёра — Чонгук говорил, что у него таланта нет, трудолюбие отсутствует, и вообще «Он страшный, как ты можешь на него смотреть, давай выключим». Были и откровенные разговоры. Первые слёзы, первые истерики из-за стресса на учёбе. Первые утешительные объятия, после которых они оба смущённо тёрли носы. Первые комплименты и поддерживающие слова, а после и планы надрать задницы всем обидчикам. В прошлое Рождество Тэхён только и делал, что тосковал. Ему не хватало топота маленьких ножек племянницы, которая вместе с родителями уехала за границу на праздники. Не хватало сестры, которая с возрастом не растеряла звонкости смеха. Не хватало маминого пирога, потому что празднование решили сделать чисто символическим — даже ёлку не наряжали. Честно признаться, не хватало и Чонгука. Тэхён был занят переездом и мало что осознавал, но сейчас он понимает, что скучал по атмосфере. Скучал по картонному камину у стены, который раньше его раздражал, скучал по мандариновым коркам и их режущему аромату, скучал по кардамону и гвоздике, что сыплются в глинтвейн, который его мама помешивает на плите. Скучал по чонгуковым придиркам к его наряду, скучал по дурацкому свитеру с оленями и чужим немного пухлым щекам, каким-то образом уживающимся на одном лице с острой линией челюсти. Рождество — это ведь магия. Это воссоединение после обид, это извинения и прощение. Это дружба и любовь, это семейные узы. Рождество — это надеяться на лучшее, несмотря на всё плохое, что успело случиться за год. Рождество — это обновление. Чонгук за два года возмужал и окреп, но не растерял какой-то игривости. Он уже не пытается Тэхёна подстегнуть или неловко поухаживать. Его внимание приятно. То, как он принимает у Кима пальто, то, как отрезает ему пирог первым, то, с каким трепетом вручает подарок. Он сам оформлял шар в этом году, и Тэхён едва не роняет слезу от его красоты — пусть Чонгук и портил ему Рождество, но остальные вещи у него всегда выходили безупречно. Его рука позади, покоящаяся на спинке дивана, пусть самого Тэхёна не касается, но мурашки по спине пускает. После бокала шампанского они подсаживаются немного друг к другу, шёпот становится вкрадчивее, дыхание — теплее и ближе, а атмосфера — интимнее. Прикосновение ладони к ладони не должно вызывать в Тэхёне столько дрожи, но почему-то вызывает, и он первый встаёт из-за стола и тянет Чонгука в сторону кухни. Там гирлянда, догоревшая свеча, ванильные и коричные палочки. Там аромат Рождества в воздухе, тихий смех и проникающий сквозь занавески звёздный свет. Там первый поцелуй, но не украденный, а в качестве подарка. Тэхён тычется носом в чужую мягкую щёку и чувствует её тепло. Наверное, она сейчас румянится и краснеет — в темноте не видно. — Эй, Чонгук-а, а я тебе нравился раньше, да? Чонгук беззвучно смеётся. Тэхён чувствует его улыбку и спешит собрать её своими губами. Они так и не включают свет. Из соседней комнаты долетают смех, пение и разговоры, а между ними двоими повисает тишина. Но не некомфортная, когда диалог не вяжется и обсудить нечего, а уютная. Такая возникает, когда самое важное сказано, и другие слова не нужны. Кажется, если прислушаться, можно услышать перезвон и стук копыт. Тэхён никогда не верил в Санту, но прямо сейчас благодарит его за рождественское чудо. За Чон Чонгука.