Альфа, омега, кабинет... а вот хрен вам!

Повествование от лица Нэнси.

Провожу куском синей махровой материи по плоскому, впалому животу с пирсингом в пупке. Немного тереблю серого волка с черными ушами и протираю глаза. После быстро надеваю трусы и выхожу из ванной комнаты. Лазурный цвет этого помещения успокаивает, белая отделка кафеля располагает к раздумьям, а большое зеркало на всю стену — ко сну. Если выйду хоть на минут пять позже положенного времени, Дин меня убьет. И это — не в переносном смысле. Он — монстр. Просто монстр в человеческом обличии. На людях и с этим омегой… как его… с Натаном, он ведет себя мило, тихо и прилежно. Но блин! Стоит нам оказаться наедине — он звереет. Становится просто неуправляемым. Кричит. Бьет. Больно, до трещин в костях. Он прекрасно знает все болевые точки на теле у человека, чем и пользуется. Мы с ним двойняшки. То есть, различаемся, конечно, но если присмотреться, то можно найти и великолепное сходство. Более того, мы беты. Существа, которые не способны рожать детей и иметь истинную пару. Мы не чувствуем такой сильной приязни к другим людям. Нам не сносит крышу от других запахов. Мы не течкуем. В этом есть, правда, один плюс — мы универсалы. Ха. Трижды «Ха». Плюс, несомненно, большой, только вот… моего брата это не устраивает. Он ненавидит свою природу. И угадайте, кого он винит в этом? Меня! Меня, черт возьми! Это, видите ли, я виноват в том, что природы альфы не хватило на двоих, и она разделилась на бету и бету. Какой бред! Помотав волосами, закрываю за собой дверь и иду по длинному коридору. Главное — успеть. Небольшой страх накатывает волной. Комок застревает в горле. Успеть. Осталось каких-то семь-восемь метров до комнаты. Успеть. Пять. Три. Один. Берусь за ручку с намерением ее повернуть и… не успел. Дин резко выставляет руку вперед, закрывая дверь, отчего я чуть не стукнулся об нее (руку) носом. Да, брат выше меня. На сантиметров десять. Не больше. А во мне все сто семьдесят, между прочим. — Где. Мой. Сыр? — четко чеканя каждое слово, спрашивает он, наклоняясь ко мне и глядя в глаза. У него есть помешанность. Плавленый сыр с кусочками грибов. Если он не съест хоть один ломтик с утра, то считай, что ты мертв. Он будет убивать всех и вся. А точнее — меня. Так как на людях он — примерный мальчик, только со мной он может быть тем, кем он, по сути, и является. — Откуда мне знать?! — стараясь не поддаваться на панику, возмущаюсь я, — может, это твой дружок съел?! — У него аллергия на грибы, идиот! — орет он и бьет меня в солнечное сплетение. Воздуха больше нет. В груди — вакуум. Плюс боль. — Слушай сюда, пидор, — рычит он, хватая за волосы и оттягивая голову вниз. Шиплю и стараюсь вырваться. — Еще хоть одно слово про него — и ты будешь бедный, ясно?! Под конец он уже кричит, вырывая мои волосы и причиняя немалую боль коже головы. После отпускает, толкает в грудь и уходит. Чудом остаюсь на ногах, разворачиваюсь и ухожу в комнату. Закрываю дверь и бью с размаху в стену. Больно. Обидно. Капельки крови стекают с небольших ранок на костяшках пальцев. Больно ли? Нет. Тут другое. Мне обидно. У меня, как и у Натана, аллергия на грибы. Но про него он помнит, а обо мне — нет. Почему я так завелся? Все просто. Ревную. Я идиот, да? Я — пидор. Как говорит мой брат. Это такие люди, которые любят запретно. Как-то угораздило меня признаться в чувствах к брату. С тех пор… Разглядываю новоиспеченный синяк на животе. Желтенький, с зеленым отливом. Класс! Вскоре соберу всю коллекцию цветов: красный, синий, черный, зеленый, желтый, фиолетовый. Достаю из небольшого шкафчика джинсовые бриджи и черную майку. Восемнадцать фенечек на моих руках — это святое. Они со мной везде. Даже в душе. И знаете, почти все — подарки Дина. Когда нам было по восемь лет, мы увлекались кто чем. Я — плел из бисера зверушек, а он из ниток делал браслеты, называемые фенечками. Сделает один, спрячет от меня и подарит на ближайший праздник. Это было так мило. А сейчас он даже не вспомнит, что они — его рук работа. Прошло почти десять лет. Подхватываю рюкзак и выхожу из комнаты, воровато оглядываясь по сторонам. Иду вдоль коридора и спускаюсь по лестнице, выходя в коридор. Дом у нас большой. Два этажа. На первом находятся кухня, зал и коридор, а на втором — ванная комната, уборная и три спальни (одна из которых забита разным хламом). Краем глаза замечаю брата на кухне. Теперь остается незаметно вынырнуть из дома. Нет, я не слаб, как омеги, с братом по силе сравняться могу, но… это же Дин! Я не смогу его ударить, даже если сильно захочу. Выбегаю из дома и направляюсь в школу, стараясь идти дворами. Лишь бы не видеть Натана, когда он зайдет за Дином. В детстве мы были близки, но в тоже время слишком разные. У нас были разные интересы, разные характеры, разное отношение к людям. Да и сейчас мало что изменилось. Он всегда старался избегать меня, будто я не брат ему вовсе. Иногда он относился ко мне как к родне. Но это было только на людях. Папа часто недоумевал, почему мы, являясь почти близнецами, так далеки. Он, как никто другой, замечал некое недомолвие. А брат уже давно стал тем, ради кого я, в принципе, живу. Сначала просто осознание, что он — мой брат, родственный мне человек, моя семья и частичка меня самого. Потом привязанность и дружба, правда, чисто с моей стороны. После — нужда в нем. Он для меня как глоток воздуха. Мне просто необходимо видеть его каждый день, видеть его серые, будто пустые глаза, слышать его голос, чувствовать его руки на своем теле. И не важно, что чаще всего эти руки оставляют синие отметины. Вхожу в школу и иду в класс. Нахожу Себастьяна глазами и иду по направлению к нему. Я как бы являюсь частью его компании. Друзья? О Боги, нет. У него нет друзей. И не должно быть. Я просто шатаюсь рядом, стараясь не смотреть в сторону веселящихся Дина и Натана. А брат с явным омерзением поглядывает в мою сторону, иногда перебегая взглядом на Себастьяна. Так и сейчас: я сижу на соседней парте от главного альфы нашего класса, а Дин рядом с Натаном, даже не смотря в нашу сторону. В кабинете стоит гул. Все переговариваются, пусть в полголоса, но общий гам довольно громок. Звенит звонок, и мы встаем с насиженных мест, дабы поприветствовать учителя. Это молодой практикант двадцати восьми лет. Он — омега, нашедший свою половинку, половинку, поэтому он добр ко всем, не задирается и ведет уроки вполне адекватно. В школе недавно ввели новый учебный предмет — английский язык. Ранее мы учили лишь русский и немецкий, но он являлся дополнительным и необязательным. А этот… к сожалению, обязательный. Вот и ходим на него всей гурьбой. Разумеется, лучше всех этот предмет дается Натану и Себастьяну. Но и мой брат не сильно отстает. — Good morning boys and girls, — говорит учитель, как только мы садимся. Он проходит к своему столу и садится. Ходит вразвалочку, видно его выпирающий живот, и, признаться, мы все за него рады. Он такой учитель, который нам действительно нравится. Даже Себастьяну и Дину. — Now then… Весь урок Себастьян и Натан пытались выяснить, кто лучше смыслит в английском языке. Никто другой не вставлял ни слова. Связываться с Себастьяном — себе дороже. Как только урок заканчивается, учитель нас отпускает, и мы всей гурьбой вываливаемся в коридор. Далее происходит нечто странное. Мачо-альфа хватает за руку сероволосого омегу, немного встряхивает и тащит по коридору. Потом резко запихивает в кабинет и закрывает дверь. А я что? Я ничего. Аккуратно достаю, стараясь не звенеть, связку ключей из портфеля и закрываю эту парочку в помещении. Как-то в седьмом классе я сделал дубликаты ключей от всех кабинетов, теперь вот и пригодилось. Ох, как я тогда бегал по коридорам от учителей и охранников. Когда я все же это сделал, то отправляюсь на остальные уроки, а учителям говорю, что Себастьян очень занят. Удивительно, но и Дин отмалчивается по поводу его друга-омежки. Отсидев все шесть уроков, я иду домой, напрочь забыв о двух закрытых учениках. Иду по городским улочкам и думаю о нас. О Дине и обо мне. А мы создаем превосходный контраст, находясь рядом. Он темноволосый парень метра восьмидесяти сантиметров в высоту и серыми глазами; у него острые скулы и складная фигура (не упускает он возможности сходить в спортивный зал; я бы тоже мог иметь такую фигуру, но мне лень). Я же метр семьдесят, как уже говорил, имею голубые глаза (они меня бесят; хочу сделать страшное выражение лица или нахмуриться, а получается лишь наивный и возмущенный взгляд), худощавое телосложение и волосы. Волосы — это отдельная история. Они у меня длинные, до плеч. Стриженые неровно и ассиметрично. Густые и мягкие. Но цвет. От природы у меня темно-русые волосы. Только вот… покрасил я их недавно… в синий, красный, лазурный, сиреневый, розовый, белый, черный и зеленый. Теперь у меня на голове вся гамма цветов, словно палитра у художника. Не знаю, как другим, а мне мои волосы нравятся. Открываю входную дверь, захожу внутрь и, сняв обувь, прохожу в свою комнату. Там переодеваюсь в большую футболку и короткие шорты и сажусь за уроки, включая легкую киношку. Так проходит часа три, а я получаю СМС от брата: «Приду через четыре с половиной часа. Прикрой». Это сообщение говорило о том, что мне надо прикрыть брата от родителей, которые, возможно, заявятся сюда. Если папа или отец придут к нам в гости, то я прикрою брата, сказав, что он у друга или на уроках. Не говорить же им, что Дин участвует в боях без правил. Родители у нас довольно обеспечены. Но между ними есть… холодок, что ли… И папа, и отец были наследниками корпораций, и их родители решили заключить контракт и закрепить его свадьбой детей. Поэтому папа и отец друг друга не любят, а мы — лишь последствия их супружеского долга. Мы для них — больное воспоминание, поэтому они как можно меньше контактируют с нами, однако, выделяя довольно большие суммы денег на жизнь. Но, несмотря на это, они иногда наведываются к нам в гости. Без приглашения. Прихватив учебник по истории, падаю на кровать и начинаю читать галиматью про Ивана Грозного. После незаметно для себя проваливаюсь в сон. Сквозь сон я чувствую, как меня сильно трясут за плечо. Постанываю, открываю глаза и сталкиваюсь с холодным взглядом своего брата. Он нависает надо мной, его правая рука на моем плече, и Дин смотрит… смотрит на меня. Не мигающим взглядом. Он наклоняется ко мне ближе, а я, вжимаясь в подушку, боясь поверить в возможность поцелуя. Он же не будет! Нет! Пожалуйста, не надо… Дин наклоняется ближе, обдавая дыханием лицо, придвигается еще и слегка мажет губами по носу, неотрывно смотря мне в глаза. Потом он зажмуривается, втягивает носом воздух, отворачивается и шумно выдыхает. Он встает с кровати и, одергивая рубашку, направляется к выходу. Потом замирает на мгновение и выходит из комнаты. По удаляющимся шагам я понимаю, что он пошел вниз. И все? Что произошло? Почему он так себя повел? Он никогда не смотрел на меня как на парня. На будущего парня. А тут он меня почти поцеловал. Правда, почти, но поцеловал. Но от него пахло… омегой. Пусть Натаном, но омегой. Переворачиваюсь на бок, потом сажусь на кровати и провожу рукой по лицу, сжимая волосы в руках. Дин… Как только собираюсь прилечь обратно, дверь громко скрипит и в комнату влетает Дин. Он подбегает к кровати и почти прыгает на нее, придавливая меня своим телом к простыням, а после впивается в губы поцелуем. Он мнет мои губы, слегка прикусывает их, после оттягивает и нежно проводит языком. Дин не спешит углублять поцелуй, и это крышесносно. Он отстраняется и смотрит на меня, а затем снова припадает к губам. Он проводит языком по нижней губе, отчего по ней проходит ток, миллионы иголочек вонзаются в губу. Потом втягивает в рот, чуть посасывает и отпускает. От него пахнет табаком, но это чертовски приятно. Он чуть приподнимается на локтях и, прежде чем я успеваю вдохнуть воздуха, припадает к шее. Он потягивает кожу, сжимает ее губами и отпускает, оставляя небольшие засосы. В кожу отдает приятным теплом, а внизу живота появляется неизведанная раннее щекотка. Такие небольшие иголочки протыкают кожу, отчего тяжесть распространяется по всему животу и ниже. — Я хочу тебя, — шепчет он, отстраняясь и облокачиваясь на локти. — Но, — пытаюсь возразить я, но в это время его рука накрывает мой возбужденный орган, и из горла вырывается лишь сжатый стон, — нам нельзя. Ты этого хочешь? Я… я просто хочу сказать… что… Но договорить мне не дают, прижимаясь поцелуем к губам, а после углубляя его, делая более взрослым. Он вылизывает мои щеки, зубы и десны, словно старается попробовать меня на вкус. Руками он водил по моему животу, забираясь под футболку. У него прохладные руки. Они вызывают приятную дрожь по всему телу. Дин заставляет меня приподняться на кровати и стягивает мою футболку, после чего резко бросает на кровать. Он начинает покрывать мое тело поцелуями, и я понимаю, что мы не сможем остановиться, даже если очень захотим. Этот жар. Он разливается по всему телу, заставляя кончики пальцев неметь, а тело сводит судорогой. Приятной истомой наслаждение разливается внутри и останавливается внизу живота. Орган наливается кровью, а тесная ткань когда-то свободных шорт давит на организм, словно требуя, чтобы ее сняли. Дин будто понимает это, его ладони накрывают бугорок на шортах и чуть сжимают его. Сдавленно стону, это невыносимо. Хочу большего. Об этом и шепчу Дину, когда он отрывается от нашего поцелуя. Он понимает и стягивает с моих ног шорты, а потом резким движением и трусы. Возбужденный член благодарно вздергивается, выскочив из тонкой снимаемой ткани. Дин приподнимается и смотрит мне в глаза. Они, наверно, блестят от слез. Мне трудно дышать, а необходимость разрядки заставляет мысли путаться. Его горячая ладонь накрывает мой фаллос, он двигает ею вверх, а после, сильнее сжав, опускает вниз. Меня выгибает. Наслаждение захватывает, а из груди вырывается стон. Не замечаю, как он второй рукой опускается к колечку из мышц и медленно вводит палец, предварительно смочив его слюной. Склонившись к груди, он языком обводит ключицы и спускается к соскам. Прикусывает один из них, продолжая совершать поступательные движение. Это так… интимно. — Черт, — выдыхаю, когда он сжимает член у головки и прикусывает бисеринку соска. Тут же зализывает место укуса, проникая двумя пальцами — давай же, — стону я, обхватывая его ногами за пояс. Дин все понимает и приподнимает мои бедра. Его горячая плоть упирается в меня, и миллионы мурашек проходят через тело. Входит он медленно, мучительно растягивая удовольствие. Мне жарко, я выгибаюсь от приятных ощущений. Войдя, он замирает, а я привыкаю к новому ощущению и тянущему чувству. Дин слегка двигает бедрами, и я взвываю от новых ощущений. Это приятно, но есть и легкий дискомфорт. Это мой первый раз, спасибо Дину за осторожность. Упс… погорячился. Брат начинает двигаться, постоянно ускоряясь. Он что-то хрипло выдыхает и входит до основания. Я кричу от удовольствия. Меня будто уносит, приятные ощущения захватывают с головой. Он резко выходит и медленно и мучительно входит. Я шиплю, поддаюсь бедрами навстречу, но он удерживает меня на месте, сжимая бедра. Потом, видно, не имея больше возможности сдерживаться, Дин начинает двигаться. Резкие, размашистые движения, хрипы и стоны, голые тела на кровати, наслаждение, удовольствие и страсть… Дин на мгновение замирает и выходит из меня, начиная дрочить свой орган. Я падаю на кровать и пытаюсь отдышаться. Когда брат достигает разрядки, он падает рядом со мной и начинает с непередаваемой нежностью перебирать мои волосы. А говорил, что он их ненавидит. — Дин, — тихо спрашиваю я, немного ерзая и устраивая свою голову на его часто поднимающейся груди, — а что дальше? — А что дальше? — шепотом переспрашивает он меня. — Я люблю тебя… — решаюсь сказать. — Знаешь, мне порой кажется, что я тоже… — Дин, — вновь зову я его. После его признания наступила небольшая пауза. Он тихо мычит, показывая, что готов слушать, — а это был мой первый раз. До этого я даже не целовался ни разу. Берег. Для кого — не знаю. Я думал, что ты никогда со мной не… а общем-то. А знаешь, я даже учиться нормально не могу, постоянно о тебе думаю. А еще этот омега. Натан. Ты бы только знал, как я тебя ревную к нему. Это так странно, да? Но… я не знаю… ты будто воздух для меня. Также необходим. Я просто не понимаю себя. Ты… ты мне нужен, Дин, — я поднимаю на него глаза, ресницы которых уже слипаются от слез, — прошу, не бросай меня. Я… я не выдержу. Пожалуйста… — Эй, — тихо и насторожено произносит он, приподнимая меня пальцами за подбородок, — послушай, Нес, между мной и Натаном ничего нет. Я тебя не брошу, слышишь? — я киваю, задерживая дыхание, чтобы не расплакаться вновь. — Ты веришь мне? Нес, ты мне веришь? — Да, — тихо говорю я, — да, — более уверенно повторяю. — Да! — вырывается у меня. Все, это нервное. Я заливаюсь смехом. Счастливым смехом и немного нервным, но мне хорошо. Просто на душе. В порыве я бросаюсь ему на шею и прикасаюсь губами к его щеке. — Вот только, — задумчиво тянет он, а мое сердце сжимается в предчувствии, — что мы скажем Себастьяну и Натану? Не думаю, что им понравится то, что мы теперь пара. — Ну, мы можем скрывать это, — совсем тихо произношу я. Не хочу! Не хочу это скрывать, не хочу… — Ты серьезно? — спрашивает он и смотрит мне в глаза. Я киваю и отвожу взгляд. Он понимает. — Давай будем это скрывать только до того, как Себастьян и Натан сойдутся? — я поднимаю на него вопросительный взгляд. — Да, — смеется он, — я тоже думаю, что они — пара. — О да, — не могу не улыбнуться в ответ, — самая разрушительная пара школы. Я, кстати, запер их сегодня… нет, уже вчера, в кабинете. — Что? Ах, ты бесподобен, — я получаю поцелуй. Нежный и страстный, — а где ключи? — Где и всегда, — пожимаю плечами, — в рюкзаке. — Ладно, давай спать, я устал, — говорит он и ложится, прижимая меня к себе. Его руки обнимают мою талию, отчего становится так хорошо… Окруженный теплом я засыпаю, а на лице у меня глупая улыбка, ведь я счастлив. Он рядом. И это — главное. Не хочу думать ни о чем другом. Не хочу думать о завтрашнем дне. Не хочу думать о Себастьяне и Натане. Вообще ни о чем. Утром просыпаюсь в холодной кровати, завернувшись в одеяло. Хмурюсь. Встаю с кровати и обхожу дом. Никого. Пусто. И Тихо. Пугающее сочетание. Мир будто вымер, стало тихо и мрачно. Внезапная догадка пронзает мозг. На ватных ногах иду в спальню и открываю рюкзак. Пусто. Выкладываю учебники и продолжаю поиски. Ничего. Нет. Их нет. Ключей нет. Нет ни Дина, ни ключей. Чувствую себя оплеванным и обманутым. Это так больно. Но он же не мог, правда? Говорить все эти нежности и лгать? Нет, я не верю. Он не мог. Кто угодно мог, а мой брат — нет. Или… больно.