Альфа, омега, кабинет... а вот хрен вам!

От лица Себастьяна.

Этот мальчик начинает заваливаться вбок, потом падает на пол. После он поднимается и старается сесть на стул. Наивный. При обмороках, а это именно он, нужно лечь на пол и ждать. Даже если полы грязные. Ему должно быть все равно, где лежать. Такая грязь на грязном полу — это норма. Серая мышь. Я отхожу к учительскому столу, с улыбкой наблюдая за стараниями этого мерзкого существа. Раздается раскат грома, и вспышка молнии озаряет кабинет. Мышь вздрагивает и еще сильнее сжимается, будто старается стать незаметнее. Идиот. Я люблю грозу. С детства. Темное, почти черное небо, затянутое грозовыми тучами. Вспышки молнии, так опасно близко ударяющиеся в песок. Ударные звуки, отдающиеся эхом в других уголках земного шара. Хмурая погода — моя страсть. Люблю дождь, бури, ураганы. Но терпеть не могу легкую морось, первый снег и бризы. Сажусь на учительский стол и смотрю на эту мышь. Он пытается подняться на ноги, но окончательно падает на пол, по-видимому, ударяясь головой. Или нет. Параллельно. Кажется, он разбил бровь, и теплая струйка красной и тягучей жидкости стекает по лицу, затекая под оправу уродливых очков. Ну, хоть что-то скрасит его уродливую мордашку. Чувствую звон в ушах. Черт! На глазах будто катаракта — вижу пятнами. Значит, осталась минута. Хах. Ложусь на парту, устраиваюсь поудобнее и…

***

Солнечный свет озарил комнату. Я нехотя потянулся и разлепил глаза, сонно потирая их. Странно. Не замечал в себе раньше такой привычки. Появилось желание забраться с головой под одеяло и вздремнуть часок-другой. А потом налить себе чаю, малинового, взять печенек и засесть над книгой. Что за черт?! Я резко вскочил на ноги и осмотрелся кругом. Стоял я на полу, хотя точно знаю, что засыпал на учительском столе. Видимо, что-то случилось с моим мировоззрением: я будто стал ниже. И погода за окном меня больше не радует. А по хорошему — хочется к отцу и папе. Но папы нет. Он умер. А раньше был таким хорошим. Маленьким и аккуратным. И красивым тоже, очень. У него были потрясающие миндалевидные глаза, аккуратный носик и длинные волосы цвета пшеницы, мягкие такие. А еще он пах лавандой. От него всегда так приятно пахло. От бессмысленного потока своих мыслей мне стало не по себе. Обычно эта сентиментальность мне не присуща. Сжав кулаки, сильно ударил по ближайшей парте. Резкая вспышка боли. Будто иголочки пронзили кулак. Ощущение, что руку-то я сломал. Но ведь ударил-то не сильно! С удивлением выставил руки. Ничего. Вот только… — Ааа! — разрушил я утреннюю тишину своим криком. Мои руки! Они тонкие и маленькие! Они… тонкие и слабые! Они не мои! Это руки омеги. Или беты. Но не мои! — И чего ты кричишь? — сонно поинтересовался у меня… я. То есть, мое тело. Оно приподнялось на столе и село на нем же, смотря на меня. С каждой секундой его… мои… его глаза увеличивались, а после он повторил мой крик, — что?! Что это?! Почему я — ты? Почему ты — я? — Успокойся! — не выдержал я. В моем исполнении его истерика выглядела смешно. Я подошел ближе, теперь мы были напротив друг друга. — Это какой-то бред. Здесь должно быть логическое объяснение. Мистики не существует. Магии тоже. — Тогда как это вышло? — скептически произнес он, возвращаясь в свое обычное состояние неудачной язвы и показывая на мое тело, которое пока принадлежит ему — скажешь, мы спим? — его язвительность в моем теле выглядит устрашающе. А я, кстати, со стороны выгляжу очень сексуально. А мой голос… — Не знаю, но надо с этим разобраться, — произношу я, отхожу назад и сажусь на парту. А это тело определенно легче. И эмоциональней. Сейчас главное — не волноваться. Не поддаваться панике. А поплакать можно и дома в подушку. Что?! — Мне не нравится находиться в этом… теле. Меня насильно запихали в тело подвальной мыши, жизнь прекрасна! — Ты, видимо, думаешь, что мне очень уж нравится находиться в теле шлюхи — медленно произнес он, а я также медленно стал закипать. Меня назвали шлюхой?! Да у него не все дома! Бессердечный комок грязи… — Ты ошибаешься. Мне эта история неприятна даже в большей степени, чем тебе. Поставив локти на колени, я запустил руки в волосы, потягивая их. Надо думать. Я — омега. Более того — самый невыразительный омега нашей школы. И, судя по всему, девственник. Сука! С этим что-то надо делать. Во-первых, школа; если кто-нибудь узнает, проблем не оберешься. Значит, со школой пока повременим. Буду на домашнем обучении. Почитаю книгу-другую. Если что, спрошу у одноклассников. Во-вторых, дом; нельзя чтобы кто-нибудь из соседей увидел, как в мою квартиру входит это ничтожество. Если только со мной. А ежели что, придумаю о споре. Скажу, что поспорил на него. В-третьих, вечеринка; черт! Сегодня ночью у меня дома будет вечеринка, которую, по идее, должен устроить я. Но я — не я. И мне встречать гостей в виде этого омеги, или он будет встречать. А если отменить, то моя репутация будет загублена. Делать нечего — будет устраивать он. Тупой омежка в моем теле. А я буду руководить — напрягаться мне нельзя. Организм у меня хрупкий, косточки тонкие. Да чтоб тебя! Что за идиотские мысли и желание покапризничать?! — Значит так, — начал говорить я, пока Натан почти засыпал на учительском столе. Он поднял на меня голову и впился взглядом в глаза, приподнимая бровь в немом вопросе, — до того, как я вернусь в свое тело, мы будем парой. Друзьям, конечно, это будет трудно объяснить, но делать нечего. — А теперь скажи мне, почему я должен притворяться твоей… парой? — насмешливо спросил он, наклоняя голову вбок, — мне и так хорошо. Пойду домой в этом обличии. — А где ты живешь? — словно невзначай просил я. — Район ***. Слышал о таком? — с сарказмом поинтересовалось мое тело. — Хм, — район, в котором живет это недоразумение, отстойный. Если меня увидят в том месте, засмеют. Даже если это будет просто мое тело. Без естественной начинки. В принципе, мне все равно на мнение одноклассников, но моя репутация будет загублена. — Значит, так. В твой дом мы зайдем на несколько минут, чтобы забрать одежду. А жить будем у меня в доме. — Что? — удивился омега. — Но я… — Послушай, Натан, — с трудом поборов желание назвать его не по имени, обратился к нему я, — сейчас лучше, чтобы мы действовали сообща. — Тогда у меня условие,— нагло заявил этот мерзавец. — Ты рехнулся?! — моему возмущению предела не было. Мало того, что занял мое тело, еще и условия мне ставит. Надо успокоиться. Что-то я в последнее время стал сильно сентиментальным. — Тогда счастливо оставаться, — махнул он мне рукой и спрыгнул со стола, направляясь к выходу из класса, — мне репутацию не губить. Я пошел домой. — Стой! — мне придется идти на уступки. Это не есть хорошо. — Что за условие? — вздохнул я. — Надо мной не смеяться, — серьезно сказал омега, встав в позу «руки в боки». В моем исполнении это вышло забавно и… немного страшно. — Ладно, — вздохнул я и пошел за ним на выход из класса и школы. Мы прошли по пустым коридорам, миновали вахту и вышли на улицу. В полной тишине. Ни я, ни мое тело не произносили ни слова. Ну и правильно. В этом маленьком теле передвигаться было значительно удобнее. Мы сели в мою машину (отец подарил на Рождество), я за рулем, молясь, чтобы никто не додумался проверить наличие прав. Я сильно сомневаюсь, что у Натана есть права. Припарковался я, как всегда, у обочины дома. Вышел из машины и пошел внутрь здания, ничтожество, которое зовет себя Натаном, пошло следом. Он удивленно оглядывался, таща на себе средних размеров рюкзак, забитый его вещами. В него Натан положил все свои вещи. А его тело, то есть я, было в школьной форме. Все вещи. Все. У меня в эту сумочку даже нижнее белье бы не поместилось. Ну, ничего — куплю я еще своему новому телу новую одежду. — Нравится? — спросил я, увидев восхищенный взгляд бывшего омеги. Он заворожено кивнул. Надо успокоиться. Поэтому. Нужен мой мальчик. Мой любимый струнный мальчик. Он наверху. К нему доступ закрыт. Он мне помогает расслабиться. Виолончель. На нем играю с детства. Лет так с восьми. Он — мое утешение и моя слабость. Но сейчас я не в своем теле, поэтому не буду марать благородный инструмент этими руками. — Себастьян, — оторвал меня от размышлений тихий голос моего тела. Я повернулся к нему. — Я кушать хочу. У тебя нет ничего? — А, — растерялся я, он выглядел таким милым, — да, пошли. — Мы направились на кухню. Еще вчера я закупил множество дряни на вечеринку. Так что поесть нормально возможности не представится. Но я могу поделиться с ним плиткой шоколада. Один особо умный омега, стоя за прилавком магазина, продал мне вместо шестнадцати плиток молочных плиток с фундуком (моя суточная доза) — пятнадцать и одну с арахисом. Вот ее-то и можно отдать Натану. — Алло, — раздалось сзади. Я обернулся. Натан стоял, приложив мой телефон к моему уху. То есть, к своему. — Себастьян! Привееет, угадай: кто? — раздалось из динамика. Громкая связь. Растерянность на лице Натана меня умилила. — Эм… я… — начал мямлить он, я жестами пытался показать ему, чтобы он пообещал перезвонить и отключился. Как я понял, звонил Рекс — бета. Он просто ахуенно отсасывает, но в постели он — бревно. — Знаешь, детка, сейчас я занят, поэтому если ты хочешь еще раз мой член в свою задницу, то позвони мне через недельку-другую. Он с уверенным лицом произнес эти слова и бросил трубку. Мои и без того большие глаза становились все больше и больше. Как… вот скажите, как такой раньше серый и неприметный омега может говорить такие слова?! — Ааа… ты… это, — пытался я подобрать слова, — как ты посмел?! А если это была моя любовь?! А?! Ты об этом подумал?! — и неважно, что минуту назад я подсказывал ему так и сделать. Не раздумывая, я бросился на него, забыв о том, что он в моем теле. Натан без раздумий перехватил мои руки и закрутил их за спину. Мы стояли лицом к лицу и смотрели друг на друга с одинаковым удивлением в глазах. Все должно быть не так. Абсолютно не так. Совершенно! Это я должен сильным, а он — слабым. А у него красивые глаза. И в объятиях кого-то более сильного так хорошо. А его тело такое теплое. Фу, блин! Отскочив от него, будто ошпарился, я прижал руки к себе и встретился с его настолько же ошарашенным взглядом. М-да, а у нашего тихони оказывается такие мысли… Чувствую, день будет тяжелым… А я в этом теле…