Альфа, омега, кабинет... а вот хрен вам!

Повествование от лица Нэнси.

Утром просыпаюсь в холодной кровати, завернувшись в одеяло. Хмурюсь. Встаю с кровати и обхожу дом. Никого. Пусто. И Тихо. Пугающее сочетание. Мир будто вымер, стало тихо и мрачно. Внезапная догадка пронзает мозг. На ватных ногах иду в спальню и открываю рюкзак. Пусто. Выкладываю учебники и продолжаю поиски. Ничего нет. Их нет. Ключей нет. Нет ни Дина, ни ключей. Чувствую себя оплеванным и обманутым. Это так больно. Но он же не мог, правда? Говорить все эти нежности и лгать? Нет, я не верю. Он не мог. Кто угодно мог, а мой брат — нет. Или… больно. Усмешка озаряет лицо, когда, с силой закусив губу, глубоко и рвано вздыхаю. Рукой оттягиваю волосы и откидываю голову назад. Почему же так сильно внутри все сжимается, что трудно сделать и самый маленький вдох?.. Да, я его люблю. Сильно и до невозможности дышать без него. Да, он меня бросил. Ушел, не сказав ничего, забрав необходимые ключи и оставив никому не нужный груз. Меня. Да, похоже, что предал. И что? Что же дальше? Не хочу думать об этом. никогда. Не хочу. Не хочу! Срываюсь на бессмысленный крик. Падаю на пол и кричу. Громко и надрывно. Не сдерживая боль, изнутри рвущую на части. Что-то обжигающе горячее падает на щеку и быстро съезжает до подбородка, падая на пол и взрываясь тысячами капелек. — Все, — тихо шепчу, срывается дыхание, — хватит, мне не больно, — ломаю ногти о кафельный пол, тело бьет озноб, — не больно… не больно… нет… больно, — глубоко выдыхаю и поднимаюсь на ноги. Удивляюсь странному порыву, смотря на ноющие пальцы с капельками крови. Их дергает. Надо обработать их перекисью. Или спиртом. Второе предпочтительней. Обвожу взглядом комнату, взгляд цепляется за острые до невозможности ножи, висящие на магните на стене. Металл отражает солнечные лучи, и кухонное оружие притягательно блестят. Подхожу ближе и, не отрывая взгляда от блестящего, острозаточенного металла, беру его в руки. Край карябает подушечки пальцев, но этого мало. Нажимаю сильнее и провожу тонкую полоску по внешней стороне ладони, нарочно обводя стороной сухожилия. Крови почти нет, лишь изредка капельки выступают на бледной коже. Это веселит. Неожиданно появляется сильное желание сделать больнее, увидеть больше багряной вязкой жидкости. Прислоняю нож к предплечью, сильно надавливаю, оставляя аккуратную вмятину на коже. Но сильный удар по руке заставляет выронить кухонную утварь. Раздается легкий свист, и щеку обжигает резкой болью. Крепкая рука сжимается на плече и рывком разворачивает меня к себе. — Ты в своем уме?! — кричит брат, не сдерживаясь, смотря снизу вверх и сверкая такими красивыми глазами, — ты что собирался делать?! Придурок! — он хватает все ножи одной рукой и кидает их далеко в сторону. — Что?.. — тихо шепчу в ответ, отводя взгляд; щека горит и чешется, а пальцы пульсируют, — ты же сам ушел, зачем вернулся? — почти неслышно шепчу, уже не сдерживая позорные слезы, скатывающиеся по покрасневшей щеке. — Идиот, — рычит Дин, одним быстрым движением прижимая меня к своей груди, — я же сказал, что люблю, что не отпущу, придурок, — зарывается лицом мне в волосы (всего обслюнявил) и сжимает в объятиях крепко-крепко, будто боясь, что я уйду. Исчезну. И от этого так тепло становится. Внутри будто маленькое солнышко, которое сияет. Я так его люблю. — От тебя воняет, — морщу нос, запах дешевого никотина и семечек колет нос, неприятно раздражая изнутри, — иди и помойся, мне неприятно, — капризно тяну, удивляясь переменам в себе. — Тогда, — рычит он, сжимая ребра сильнее. Я вскрикиваю, и Дин тут же разжимает руки, но не отпускает полностью, наклоняется к уху. Легко дует, и тело пробирает дрожь, комок напряжения опускается вниз живота, — пойдешь со мной! Вскрикиваю, когда родные и теплые руки подхватывают под живот. Неудобно. Но возбуждение лишь растет, пугая. Вот он здесь, такой родной и близкий. Он рядом. Дин несет меня на руках, перехватив под живот, перед глазами мелькает лишь его накаченные бедра и пол со стенами. Ммм… прекрасный вид! — Дииин! — вскрикиваю, когда меня в одежде скидывают в зеркальную душевую кабинку, — ты что творишь?! — кричу, волна прохладной воды обрушивается на макушку. Ткань намокает, противно прилипает к коже. — Тише, малыш, — хрипло произносит, подхватывая под мышки и ставя на ноги. Нахмуренно смотрю ему в глаза. Оба понимаем, что эта игра по душе обоим. И она будоражит кровь и увеличивает возбуждение. — Не кричи так сильно. Он наклоняется ближе, опаляя горячим дыханием губы. Возбуждение становится просто нестерпимым, а его губы притягивают как никогда. Черт! Как же я его люблю! — Мой! — рычу я. Накидываюсь на него, подпрыгивая и обхватывая ногами за пояс. Целую глубоко, жадно, стараясь насытиться им. Хочу впитать его полностью, почувствовать его. Он перехватывает инициативу, кусая и оттягивая губы. Стону, меня прижимают к зеркальной стенке. Его руки такие горячие, губы такие сладкие. Не замечаю, как с меня стягивают (явно не без труда) мокрую рубаху. Ласковые губы ласкают кожу шеи, шепчут ласковые слова. И я таю… Так приятно оказаться в объятиях любимого человека. Вскрикиваю и отказываюсь лицом к стенке душевой кабинки. Резкая колющая боль — и мокрые, прилипшие штаны спущены вниз, а кожа на ногах краснеет. Мне давят на спину, наклоняюсь. Он ложится сверху (парень уже раздет, но нет времени даже думать, хочу!), прикусывает кожу на плече, оставляя краснеющий след, и я стону от неизмеримого удовольствия. — Милый, любимый мой, — шепчет, растягивая и подготавливая. Боли нет, когда любишь. Насаживаюсь на пальцы сам, хочу больше, хочу сильнее, хочу его! — Потерпи, пожалуйста, родной мой, — ласковый шепот, Дин прикусывает мочку уха, пристраивается к входу. Резкий рывок вперед, рука закрывает рот. Смотрю на себя в отражении кабинки, и мыслей нет. Горячо и жарко, насаживаюсь сам сильнее. Он двигается сам, и его лицо отражается на стене кабинки. Закатанные глаза, раскрасневшийся, с приоткрытым ртом. Дин просто превосходен. Он делает быстрое и резкое движение бедрами и входит особенно глубоко, задевая по простате. Охтыжблять! Удовольствие волной прошибает тело, выгибаюсь и насаживаюсь сильнее. Движения становятся быстрее, он полностью ложится мне на спину, обдавая горячим дыханием затылок. Его руки скользят по телу, задевают напряженные соски и спускаются вниз и сжимают орган у основания. — Дин, черт! — кричу, толкаясь в руку и насаживаясь сильнее, но он отстраняется, пальцами пробегая по яичкам. Больше не могу. Нет сил даже на то, чтобы думать, — дай мне кончить, черт! Шум воды заглушает его рык, он начинает двигаться быстро и резко, стараясь войти до конца. Закусываю губу, когда его рука начинает активно двигаться в такт толчкам. Жар по телу. Пот, смешанный с теплой водой, струится по телу. Мой высокий голос и его низкий рык смешиваются воедино. Он кончает внутрь меня, горячее и вязкое нечто скользит по стенкам внутри, опаляя ткани. Вспыхиваю следом, максимально и до хруста прогибаясь в спине. Медленно съезжаю по стенке вниз, тяжело дышу и пытаюсь собрать мысли в кучу. Напротив меня сидит на коленях Дин, облизывая пересохшие губы. Он приподнимается на коленях и протягивает руку к моему лицу. Заворожено за ней наблюдаю. Осторожно, будто боясь спугнуть, убирает прядку волос за ухо, быстро прикасается губами к губам и отодвигается, тепло глядя на меня. — Люблю, — шепчет, а на сердце разливается тепло. Перебираюсь к нему, сажусь меж расставленных ног, ощущая спиной начинающее подниматься естество. Нарочно много двигаюсь, стараясь поудобнее утроиться на холодном кафеле, — малыш, завтра у Себастьяна вечеринка. Как ни странно, но я тоже приглашен, — успокаивающий шепот действует как снотворное, глаза закрываются, — мы пойдем? — Что? — сгоняю наваждение и смотрю на него, — нет! — возмущенно проговариваю. — Нет, мы не пойдем, и не спорь! Как он не понимает?! Там будет этот… Натан, да и множество других омег. Я не позволю никому смотреть на моего Дина, и не позволю ему на них смотреть. Это слишком больно. А я его слишком люблю. — Хорошо, — неожиданно легко соглашается парень, кусая меня за ухо, — но тогда ты мне должен компенсацию за завтрашний несостоявшийся вечер, — взвизгиваю, когда он подхватывает меня за ягодицы и рывком ставит на пол, спиной прижимая к стенке. Лукаво смотрю ему в глаза, и он понимает. Наклоняется и целует. Входит одним слаженным движением, заставляя молить о большем, извиваться в его руках и кричать в сладкой истоме… А душ мы тогда так и не приняли…