Альфа, омега, кабинет... а вот хрен вам!

Повествование от лица Натана (он в теле Себастьяна)

Признаюсь, дом Себастьяна меня впечатлил: много, очень много свободного пространства, минимум мебели, и она вся лишь по необходимости. Мне была выделена отдельная комната. Это аргументировалось так: даже если я сейчас в теле Себастьяна, в его комнату мне путь закрыт. Что ж, да я и не настаиваю. Пффф. Много чести!.. Да. Но, не могу не признать, что меня достаточно сильно задел взгляд этого самодовольного ублюдка, брошенный из моего же тела (!), когда он увидел мою сумку с одеждой и помог упаковать туда все вещи. Сволочь! Да, у меня практически нет денег, чтобы позволить себе шиковать так же, как он, но мне вполне хватает и того, что у меня есть! Пусть я одеваюсь серо и скучно, и что? Истинной паре — моему альфе — будет абсолютно все равно на то, как я одеваюсь и веду себя. Собственно, на то он и мой альфа. А что говорит этот зазнайка — мне по барабану. Но все равно обидно... Хотя нет! Ни капельки. Пошел он... Одежду для вечеринки, которую, к слову, готовил тоже я (правда, под его пристальным взглядом и надзором, при этом выслушивая нескончаемые «лестные» эпитеты в мою сторону), Себастьян выбирал мне сам. Черные обтягивающие джинсы (вот ему нафиг, он же альфа — ему должно быть все равно на одежду) с низким поясом и черная майка со странным принтом — множеством цепочек на груди. В принципе, оглядев себя тогда в зеркале, я понял, что выгляжу весьма и весьма недурно. А еще я понял, почему омеги так и виснут на нем... большой... Самое интересное и странное в этой подмене тел — это то, что, несмотря на бушующую внутреннюю бурю эмоций, их очень трудно бывает выразить внешне. Будто лицо и тело само не хочет, чтобы я имел какие либо эмоции. Ну да, я же теперь альфа! В детстве я много думал о том, что будет, будь я альфой. И... и ничего... я понимал, что у альф власть, почитание, авторитет, но... Я хотел быть омегой. Я и есть омега. Но сейчас... это что-то странное. Я не чувствую ужасных переживаний. Будто все так и должно быть. Я понимаю, что это не навсегда, что я рано или поздно вернусь в свое тело. И от этого как-то легче, что ли.

***

Вечеринка в разгаре. Весь дом в мусоре. Повсюду валяются пустые и наполовину полные бутылки с алкоголем. Редко среди них можно увидеть коробочку сока, и то, если хорошо присмотреться. Когда до самого веселья оставалось минут пятнадцать, мне популярно объяснили, что нужно здороваться с альфами и некоторыми бетами (в списке даже были две омеги, но они, слава Богам, не пришли), отвечать вежливо, но высокомерно, задавать вопросы, но делать это так, чтобы отвечать на них не хотелось. Музыка гремит и басом бьет по ушам, кажется, колонки в доме Себастьяна специально настроены на низкие частоты. В комнатах (особенно, в зале) висит легкий полумрак и легкий туман — густой дым от разнообразной травки. Я явно чувствую, что в доме находится одна-две омеги под течкой и некоторые пары (тройки или квартеты) уже заняли комнаты, не выдержав давления в штанах. — Хэй, Себастьяяянчик! — удивленно оборачиваюсь на чей-то голос (немного непривычно отзываться на чужое имя), который, судя по всему, старались сделать томным и мягким. Не понять мне их. Омега. Невысокий, тонкий, стройный. И как-то странно раздет. Или одет. На нем невозможный минимум одежды. Короткий кожаный топ и такого же материала черные шорты, короткие на столько, что упругие ягодицы аппетитно (наверно, для кого-нибудь) выглядывают из-под ткани. На шее и запястьях — ошейник и напульсники из кожи (пффф, как прозаично) с множеством шипов. Принюхиваюсь. Ммм. Странно, но от него довольно приятно пахнет — стиральный порошок и сладкий энергетик. Да, возможно, мои ассоциации немного страны, но он так пахнет! — Чего тебе? — склоняю голову вбок, отмечая, что тело довольно странно реагирует на присутствие омеги. Тем более, сильно пахнущей омеги. Он облизывает нижнюю губу, прикусывая ее ровными зубами. Интересно: когда я вернусь в свое тело, у меня это жест будет таким же интимным. — А пойдем, — закусывает губу, думает, что это красиво. Да, красиво, и тело с этим согласно, плюс небольшое количество спиртного, выпитого мною, давит на мозг. Внизу, там, где очень большой, тянет и чешется. Хочется сжать, царапнуть слегка ногтями — может, в комнату? Например, — он подпрыгивает и обхватывает меня ногами за пояс; ладони на инстинкте подхватывают за ягодицы, не давая упасть. По телу разливается приятная нега и возбужденность, — я помню невероятно мягкие простыни в твоей спальне на втором этаже... Знаешь, я не против освежить память относительно их. — А? — чувствую его запах, и он мне нравится. Хочу быть главным, хочу взять его, хочу подчинить. Но... это всего лишь омега... Почему же я так реагирую? Или, может, это тело? Это все тело, в которое я был заключен? Вот же шлюха этот Себастьян! — Можно, — киваю. Словно сам себе. Вот трахну омегу в его теле, потом пусть сам отдувается, если подцеплю что-нибудь. Не отпуская из рук ягодицы омеги и все также поддерживая, не давая упасть, иду к лестнице. На самом верху отпускаю омегу, аккуратно ставлю на пол, а он и рад. Потягивается, извиваясь плавно и сексуально (для этого тела), словно в танце, прогибаясь в спине. Он подходит ближе, между нами — всего два шага. Юркий язычок облизывает нижнюю губу, ровные зубки прикусывают ее же. А я завидую тому, что так не умею. Он кладет руки мне на плечи, мягко сжимает и скользит вниз, к предплечьям, останавливаясь на запястьях и сжимая ладони. Его запах все явственней, все ярче, все насыщеннее воздух вокруг. Преодолеваю небольшое расстояние и крепко сжимаю его в объятиях, позволяя непозволительную для этого тела нежность. Руками скольжу под пояс джинсов, отмечая отсутствие нижнего белья, сминаю ягодицы и глажу между половинками, надавливая, но не проникая внутрь. Дырочка пульсирует, будто приглашая в себя, но не время… Он стонет, прогибается в спине, прижимается ближе, губами скользит по шее. Пытается поцеловать в губы, но я уворачиваюсь. Не хочу. Даже пусть я в этом теле. Не хочу, чтобы мой первый поцелуй был с каким-то мальчишкой, не слишком обременяющим себя вопросами морали. К тому же, он омега! Его маленькие ладошки ложатся мне на пах, сжимают, и я стону. Низко и гортанно. Мне приятно, я возбуждаюсь. Жар разливается по телу, кончики пальцев начинает колоть, а живот скручивают приятные спазмы. Не отдаю себе отсчета о содеянном, подхватываю его на руки вновь, поднимая за ягодицы, сжимая их пальцами. Хочу, хочу, хочу! Лишь это бьется в голове. Желание, сильнейшее возбуждение заставляют становиться зверем. Сжимаю омегу сильно, до боли и, возможно, синяков, но меня это мало беспокоит. И его, похоже, тоже. Лишь откидывается назад, запрокидывая голову и подставляя шею под мои губы, и стонет. Посторонний звук отрывает меня от столь соблазнительной (для этого тела, разумеется) шеи. Странный звук, будто кто-то кричит. И голос этот мне знаком. Смутно, но знаком. Кажется. Среди всей какофонии различных голосов, этот слышен еле-еле. Знакомый тембр, я множество раз слышал его, когда записывал на диктофон свои выступления на различных конференциях (прослушивал и старался понять, что лишнее в моей речи, а что, наоборот, нужно добавить). Отрываю омегу от себя, заглядываю в глаза, приподнимая брови в извиняющемся жесте. Только хочу извиниться за прерванный возможный половой акт, как вспоминаю слова Себастьяна: «И запомни, мышь, никогда, блять, никогда не извиняться, понял?! Я есть я. Я никогда не извиняюсь. Это тебе понятно, щетка для обуви?!». Блииин. Ну, блииин. Омегу-то жалко… — Слушай, — сжимая его плечи, говорю, отвожу взгляд. Не могу я так. — Я передумал. Ты можешь быть свободен, — сердце прыгает в груди, когда пытаюсь врать, но я думаю лишь о том, как бы ни загубить его репутацию (и с чего я вообще о ней думаю…), поэтому добавляю: — можешь найти себе кого-нибудь другого, кто захочет тебя… — запинаюсь, необычно грубое слово, — трахнуть, — да простит меня Бог. — Прощай! Махнув рукой, разворачиваюсь и иду в сторону, откуда приблизительно был слышен крик. Слышу «Сволочь!», брошенное в спину озлобленным и оскорбленным шепотом. Прости, глупая омежка… Ищу ту дверь. Столько запахов мешает сосредоточиться, а течные омеги, сами того не осознавая, отключают мне мозг, но я отгоняю подобные мысли. Сосредотачиваюсь. Ищу. Это трудно. Натыкаюсь на различные парочки, прячущиеся по углам этого дома. От вида их переплетенных тел в паху начинает давить. Блин! Я возбуждаюсь, и дышать все труднее. Голова кружится, в глазах немного мутнеет, и член уже стоит, ноет, пульсирует. Сжимаю его рукой. Блин. Это так… неловко. Сковываю пах ногтями сильнее, до отрезвляющей боли, и, глубоко вдохнув через нос, иду дальше. Дверь. Но не та. Еще дверь, принюхиваюсь, словно болонка. Беты — две или три — и омега. Не то! Еще дверь. Третья. Четвертая. Иду дальше, но коридор на втором этаже уже заканчивается. Вот та дверь! Обычная, деревянная. Благо Себастьян не во всех комнатах сделал звукоизоляцию. Кладу руку на ручку двери. Холодная, металлическая, длинная. Замираю. Не могу решиться, чтобы открыть эту злосчастную дверь, за которой раздаются тихие стоны, но они быстро прекращаются, остаются лишь хриплые низкие стоны похотливых альф. Ярость. Безумная ярость охватывает все тело. Хочется растерзать всех и вся. Особенно этих... альф. Судорожно вдыхаю через нос, руки трясутся, поэтому рывком открываю дверь и влетаю в комнату, останавливаясь посреди комнаты, шокированный увиденным. — Что тут происходит?! — буквально рычу, сжимая руки в кулаки, — пошли все вон отсюда! — кричу, альфы медленно, будто с опаской поднимаются с пола и кровати (кто где сидит), настороженно смотря на меня. — Хэй, Себастьян, ты че это? — сглатывая, произносит один из них. Я не знаю, кто он или кто другие. Все, что бьется в моей голове, это — «Убить, убить, убить; растерзать, выпотрошить, избить». Тело приобретает власть над мозгом, уже не соображаю, просто кричу: — Вон отсюда, и чтобы я вас больше не видел здесь нахер! — тяжело дышу и смотрю на них. Альфы подрываются и вылетают из комнаты, тряся возбужденными органами, возможно, у Себастьяна здесь довольно плохая репутация. Перевожу взгляд на свое тело. Оно дрожит, подтянув колени к животу, а из глаз, в которых застыл животный ужас и обреченность, льются слезы, стекая по красным щекам и падая на голую грудь. Блин. А я худой. Слишком. Даже непривычно смотреть на тощего омегу (да, уже есть с кем сравнивать) и понимать, что это я и не так давно мне это тело очень даже нравилось. Почему-то понимание, что это именно Себастьян — гроза школы, супер-альфа, любимец всех омег и бет — сидит сейчас передо мной на кровати абсолютно голый и плачет, немного смешит это тело. С легким смешком сажусь на краешек кровати, кладу руку на его плечо и мягко улыбаюсь, когда он осторожно приподнимает голову... чтобы посмотреть на меня самым гневным взглядом, что мир видел когда-либо из моего тела. Немного отстраняюсь, с удивлением приподнимая брови(о да, в теле альфы этот жест выглядит просто круто — я в зеркало смотрелся) — Придурок, — выплевывает мое тело, а из груди у меня вырывается смешок, — слушай, мазута, если об этом кто-нибудь узнает, я лично тебя уничтожу, ясно?! — рычит и смотрит на меня своими бусинками глаз, а мне смешно. Он, правда, забавный. — Ты о чем? — выражаю искреннее недоумение на лице, наблюдая, как тонкие брови сходятся на переносице (я даже никогда так не делал в своем теле), — о том, что ты чуть не попал в лапки к альфам, а может, ты о том, что ты сидишь тут и ревешь, как последняя омега? — смеюсь уже в голос, а Себастьян тем временем уже дрожит от злости, грозно смотря из-под бровей, но уже не плачет, — что само по себе прекрасно! — А подожди, ты же и есть омега! Как я мог забы... Ты чего делаешь?! — взвизгиваю, когда он неожиданно бросается вперед и валит меня на кровать, приземляясь сверху. Наши лица непозволительно близко. Глаза смотрят в глаза. Его дыхание опаляет мои губы, а тяжесть и тепло его тела сводят с ума... Глаза. Его большие красивые глаза широко раскрыты в шоке, но не в страхе. Его там больше нет. Не даю себе отсчета о происходящем, поддаюсь вперед и касаюсь его губ своими, наблюдая, как огромные глаза распахиваются еще сильнее...