в токио сегодня снег

яку курит на кухне в приоткрытую форточку, и пепел от его сигареты сыплется прямо на засохшую на подоконнике герань. льву это кажется символичным. вместо пожелания доброго утра — цели на день, как в армейском рапорте. яку не смотрит в его сторону, и кажется, будто он делает это нарочно, заставляет себя не смотреть. лев ничего не говорит, ставит на плиту чайник. лев вдыхает в мертвую облицовку стен жизнь, заставляет часы считать не похоронный марш, а абстрактную польку, лев понятия не имеет, как звучит полька, но почему-то она напоминает о яку-сане. яку-сан напоминает о доме и о том, как в японии снег сыплет мелкими хлопьями, забиваясь за шиворот, как бездомной собаке. япония им не дом, так, хостел на ночь — и лев мог бы назвать себя человеком мира, вот только это название для самых одиноких отчаявшихся. яку-сан напоминает о приёме у врача в эту среду и о вылете в пятницу. о сумках, которые надо собрать, книгах, которые надо прочесть, мыслях, которые надо обдумать. лев не запоминает, потому что пока рядом есть яку-сан, об этом можно не думать. — ты меня слушаешь вообще? — ой, я думал, вы говорите с окном. у яку на щеках мороз, блестит рубиново-розовым, расстилается инеем до кончиков ушей. он тушит сигарету, сглатывает, копается в отражении стекла. лев насыпает две ложки кофе в стакан, собирается заливать кипятком. чайник железный, тяжелый, отражение чайника — рыжие решетки. яку-сан подрывается с места, толкает ладонью бедро, убирает руку с ручки. — дай мне. яку-сан напоминает мамочку, которая боится, что её сын обожжет пальцы, пока будет пить свой остывший чай из блюдца. и вообще-то мамочка давно не живёт с ним вместе, не контролирует количество ожогов на его пальцах, но какая-то её часть остаётся талисманом в груди, теплеет мягкостью пара и накрывает их обоих куполом конденсата. яку-сан напоминает дом. яку-сан и есть дом.