Повесть перебежчика

— И как тебе это нравится? — Рон кивнул в сторону парадного входа: между величественными мраморными колоннами суетились журналисты и телевизионщики, казавшиеся до нелепости крохотными со своими камерами на фоне фасада здания. — Я думаю, что это не так уж плохо, — пожал плечами Гарри. Он казался напряженным, скосил глаза на собравшихся на вершине лестницы и едва заметно поморщился. — Полагаю, телевидение теперь заменит радио, — донесся до них голос подошедшей Гермионы, — Я закончила, можно идти. — И вечно ты возишься с прической… — начал было Рон, но поймал предостерегающий взгляд своей невесты и пошел на попятную, — Я имел в виду, что тебе не нужно этого делать, тебе уже не исправить их...То есть их и не нужно исправлять! —Рональд!       Гарри с некоторой неохотой вышел из тени переулка, где все трое встретились, и направился к мраморной лестнице. Друзей, активно спорящих позади, он уже не слышал, с каждым шагом сердце его билось быстрее, с большим трудом ему удалось натянуть на лицо привычное выражение, заставить губы разойтись в улыбке. Вспышки колдокамер осветили его, и ничего не осталось кроме этого света.

***

      Драко проснулся достаточно поздно. Молодой человек полежал какое-то время с открытыми глазами, вглядываясь в полог кровати, в сущности ни о чем не думая. Он чувствовал уже привычную пустоту внутри, отрешенность, и готов был весь день лежать вот так, но заставил себя оторваться от постели.       Это место уже не казалось ему домом, во всяком случае - точно не при свете дня, он знал, что за плотными шторами увидит только бесконечные крыши аккуратных и вылизанных до тошноты зданий, голубое небо, тоже слишком чистое, холодное и бездонное, и совершенно точно никаких садов семейного особняка Малфоев, ничего подобного. И все же, что-то вздрагивало внутри него всякий раз, когда он касался штор, словно какая-то частичка в нем не хотела отпускать эту иллюзию, мимолетное ощущение ожившего прошлого.       Малфой усмехнулся горько, взглянув на простор норвежской столицы. Он открыл окно и закурил. Стоял теплый, практически уже летний день, но ветер здесь всегда был холодным.       Драко с удовольствием подставил лицо под потоки свежего воздуха, выдохнул дым и снова затянулся, прислушиваясь к водовороту городских звуков. Еще затяжка - до тех пор, пока не заболели ребра, молодой человек буквально чувствовал, как никотин проникает в легкие, вызывает мурашки, едва заметную блаженную слабость.       Пальцы обожгло подобравшимся слишком близко огоньком, и Драко, чертыхнувшись, выронил сигарету. С полминуты он тупо смотрел вниз, туда, куда упал окурок, и размышлял, заметит ли мать, а потом, вздохнув, заставил себя оторваться от подоконника и заняться делами.       Легкое волнение перед тем, как включить ноутбук стало для него уже привычным. Закусив губу, молодой человек зашел в почту, страница все никак не хотела загружаться, он судорожно обновлял ее, пока наконец не увидел очертания одного непрочитанного письма.       Дыхание перехватило, несмотря на все внутренние уговоры, что это точно какая-нибудь реклама, или отказ: нечему тут радоваться. Драко придвинулся ближе и замер в ожидании окончательной прогрузки. Непрочитанным оказалось рекламное письмо какой-то адвокатской конторы.       Драко сжал руками голову, зарываясь пальцами в волосы и тихо рассмеялся. Пора уже привыкнуть. Кто же захочет печатать книгу бывшего Пожирателя. Против воли вспомнился разговор с Гарри, тот советовал взять псевдоним, уверял, что это изменит ситуацию.       Малфой тихо рассмеялся, выдохнул сквозь зубы: как же он устал за эти годы. — Твою мать! — выругался он и с силой ударил кулаком по столу. Загремела кружка из-под кофе, опрокинулась подставка для карандашей, и те с раздражающим шумом посыпались на пол. Прямо на ногу Драко грохнулась нелепая статуэтка в виде Тауэрским моста, подобно финальному аккорду. Драко, чертыхнувшись, пнул ее изо всех сил, и та, громыхая по полу, улетела под кровать. Легче не стало. — Драко, доброе утро.       Малфой резко обернулся на голос матери и увидел Нарциссу, стоявшую в дверном проеме. Как же он привык жить один, а стоило ведь подумать о матери, прежде чем сорваться. Конечно, он бы сдержал гнев, знай, что она может зайти.       Она ничем не выказала осуждения, ничего не стала расспрашивать, лишь мягко улыбалась, скрывая тревогу за этой улыбкой. Драко опустил голову и отвернулся, собственное лицо, отражавшееся в лакированной поверхности стола, показалось ему чуждым и очень неприятным. Память угодливо извлекла на поверхность мысль о таблетках, но Драко с раздражением отмахнулся, сказал себе, что выберется и без этого. — Доброе, — произнес он, наконец, водружая побежденную карандашницу на положенное место, голос был немного хриплым, — Утро.       Мать сделала несколько неуверенных шагов по направлению к нему, постаралась заглянуть сыну в глаза, но Драко умело спрятал лицо за волосами и сделал вид, будо протирает от пыли ноутбук. Нарцисса явно хотела что-то сказать, но удержалась от этого, только взъерошила волосы Драко и прошла вглубь комнаты. Напевая какую-то песенку, женщина принялась убирать постель.       Малфой молча наблюдал за тем, как ловко она поправляет подушки, разглаживает простыни и застилает покрывало. Что-то внутри него со скрипом треснуло. Он смотрел и думал о том, откуда в ее движениях подобная ловкость. Сколько Драко себя помнил, мать ни разу не притрагивалась к таким делам, как приведение в порядок постели.       Нарцисса, взглянув на хмурого сына, похоже уловила его мысли, но лишь улыбнулась, но Драко не обманулся и ясно увидел ее смущение, словно она извинялась за то, что умеет делать столь обыденные вещи, вещи, что ниже ее достоинства, какие ей, очевидно, пришлось научиться делать. Мать повернулась к нему спиной, расшторила окончательно окна, привела в порядок подоконник, подняла с пола книги и поставила их ровно на тумбочке у кровати. — Ты, кстати, проснулся аккурат к чаю, — произнесла Нарцисса торопливо, чтобы не дать Драко высказать то, над чем он думал, наблюдая за ее действиями, — Я оставила тебе несколько сэндвичей с обеда. Можешь присоединиться к нам в гостиной, — сказала она мягко, подхватила с пола грязную кружку, забрала ту, что осталась на столе. — К кому это? — Несколько старых знакомых, узкий круг. И, всего-навсего, вечерний чай, — мать улыбнулась Драко, и молодой человек не смог не улыбнуться в ответ, он был до того благодарен ей за деликатность, за то, что она не лезла в душу, а просто была рядом, как и положено хорошей матери, что из-за кома, образовавшегося в горле, ему даже трудно было говорить. — Звучит не так уж плохо, — нашел в себе силы произнести он, потому как не мог позволить себе промолчать, когда она так улыбалась ему. —Мы будем тебе рады, только переодень пижаму, незачем смущать пожилых леди, — и она ушла, оставив после себя шлейф ванильных духов.       Драко долго стоял в душе, вслушивался в звук бегущей воды и думал о своем. Пальцы потянулись к синяку, что остался на месте укуса. Драко поднял глаза и взглянул в зеркало. Худой, с темными кругами под глазами, отросшими мокрыми волосами и сероватой кожей человек смотрел на него. Малфой провел пальцами по коже и ощутил вдруг сильнейшую тоску по Гарри. Он чуть царапнул укус ногтями, но боли не было. Что ж. Это была последняя ниточка, тянувшаяся к Гарри Поттеру, и Драко был уверен, что она тоже скоро оборвется, следы зубов исчезнут, как исчез и засос на шее. Тем для него лучше.       Драко переоделся, привел себя в порядок, в животе было неприятно пусто и как-то неспокойно, и он не мог понять - от голода или же из-за тревожности. Отчаянно хотелось курить. В гостинице было тихо - в это время большинство постояльцев обычно гуляли где-то в городе. Малфой покинул комнату и зашагал по коридору, шаги его были приглушены толстым ковром.

***

      Гарри Поттер танцевал с Джинни Уизли и никак не мог избавиться от раздражительности. К тому моменту он выпил уже три бокала шампанского, а также сделал пару глотков огневиски, который пронес на прием его коллега по работе и любезно разделил с Гарри. Справиться с хандрой не удавалось.       Музыка наконец замолчала, сменившись громом аплодисментов, и Гарри с удовольствием покинул круг света. В тени колонн Гарри, оставшись один, снял с золоченого зачарованного подноса еще фужер с шампанским и осушил его за несколько глотков. Легче ему не стало - назойливые мысли так и лезли в голову, куда бы он ни смотрел, везде видел глаза Драко Малфоя, с темными кругами синяков из-за сбитого графика и постоянного напряжения, с полопавшимися капиллярами от вечного сидения за компьютером, обрамленные белесыми ресницами, и такие светлые, знакомые, почти родные.       Гарри болезненно давалось признание собственных ошибок, он готов был сражаться до последнего, лишь бы доказать свою правоту, и не важно, что будет принесено в жертву в этой войне, и уж тем более не важно, если война была заранее проиграна. Он давно не считал себя человеком, во всяком случае, точно уж не простым человеком, кто может позволить себе ошибки, кто вообще способен ошибаться. И именно в тот вечер Поттеру подумалось, что в последнее время он только и делал, что ошибался.       Он было отмахнулся от этой идеи, как и прежде - разве мог он? Нет, конечно нет, а если начинал сомневаться, вокруг всегда находились люди, убеждавшие Гарри в собственной уникальности, едва ли не святости.       И все же, лед, отделявший мутное прошлое, та тонкая грань, за которой осталась бесконечная глубина вины, ощущение чужой крови на собственных руках, дал трещину. Где-то подо льдом был и он прежний, где-то была жизнь, которую он жил, а не существовал ото дня ко дню, где-то там были чувства, настоящие, искренние, которых не заменят никакие регалии и титулы, где-то там был он сам. На лед через разлом вылилась черная мутная вода, она шипела и пенилась, от нее шел пар, потому что здесь наверху было обжигающе холодно.       Горечь и бессилие навалились на него, в последние дни он пил и пил, не зная, как заставить эти ощущения убраться обратно. Он раздражался, что все вокруг улыбаются ему, на собственную работу, которую хоть и делал хорошо, но должен был бы получать гораздо меньшую зарплату, не будь он Гарри Поттером. На то, что никто и слова не говорил ему, когда он не приходил в Министерство всю неделю, его даже не стали искать, а после лишь снисходительно кивнули, мол, вам-то можно, мистер Поттер. Его выводило из себя присутствие Джинни в собственном доме, то, что она, ночевавшая на диване, каждое утро смотрела на него как побитая собака, а он лишь черствел и злился. Она все понимала, наверное, и убеждала себя, что Гарри просто нужно время, а потом все станет так, как было раньше. Больше всего раздражал Малфой. Из-за того, что так паршиво из-за чертового Малфоя, ненавистью пропитывалось все внутри, и уже было сложно определить, что конкретно породило ее.       Гарри нужно было забыться, отключить голову и наслаждаться своей блистательной жизнью, и какая кому, к черту, разница, где там теперь Малфой? Что он чувствует? Разве это должно было волновать Поттера? В голову пришла речь Джинни на одном из их семейных сборищ, она говорила о том, какой Гарри понимающий, как он сопереживает страждущим. Точно, Драко - жалкий, жертва, и поэтому Гарри печется о нем, вот и ответ.       Он осклабился и на мгновение ему даже показалось, что трещина во льду исчезла, но это было лишь мгновение. Гарри взглянул на свое отражение в бокале шампанского, и его замутило от неприязни к самому себе. Как он мог стать таким? Как допустил подобное? Он прислонился спиной к мраморной колонне и, спрятав лицо в ладонях, сделал глубокий вдох. Осознание собственной ничтожности оказалось сокрушительным, ноги в буквальном смысле не держали его. — Гарри! Я тебя везде искала! Это же была наша любимая песня, — Джинни оказалась рядом слишком быстро, и Гарри не успел сделать вид, что все в порядке, он чувствовал себя на редкость плохо.       По лицу девушки он увидел, что той малоприятен его вид, и почему-то рассмеялся. Джинни, ослепительная в роскошном бирюзовом платье, изукрашенном вышивкой тонкой ручной работы, со сверкающими кольцами на изящных пальцах, идеально лежащими волосами, в которые был вплетен жемчуг, была огорошена и немного напугана таким видом Гарри.       Сперва она решила, что он успел перебрать с алкоголем, что с ним случалось нередко в последнее время, но потом поняла, что здесь другое, и ей сделалось ужасно не по себе от этого открытия.       Девушка припомнила, как он неделю назад не пришел домой ночевать, а она звонила и писала ему всю ночь, не находя себе места. За тот день телефон его лишь однажды появился в зоне доступа, и Джинни позвонила снова, но ответа не последовало.       Гарри вернулся в обед и не пошел на работу. Он предстал перед ней в жутком состоянии, и в голове у девушки сразу щелкнуло: как раньше уже не будет. С того момента, как он, не раздеваясь, прошел в некогда их спальню и запер дверь, чего прежде не делал, между ними что-то изменилось навсегда, и оба это ясно почувствовали.       Она смотрела на него теперь и холодела от страха, так как видела в его глазах то же самое, что и в тот день. — Гарри? — позвала Джинни совсем тихо, едва ли не жалобно, но мужчина перед ней лишь усмехнулся. Он потянулся было к парящему подносу с напитками и она, сорвавшись, выбила у него из рук бокал, — Гарри Поттер! — ей пришлось повысить голос, на них стали оборачиваться танцующие. Гарри, не выразив никаких эмоций вынул палочку из кармана, взмахнул ею и убрал осколки с пола. — Я думаю, тебе уже хватит пить, — сказала она, голос немного дрожал, Джинни сцепила руки на груди, невольно принимая защитную позу. Гарри же не думал нападать, он, казалось, был глубоко в своих мыслях, — Тебе ведь еще речь произносить, — напомнила она, чувствуя, что еще немного, и снова закричит. Он вдруг улыбнулся. — Ты говоришь в точности как Гермиона, — отозвался Гарри и рассмеялся. Джинни смотрела на него исподлобья, настороженно и недоверчиво, он всегда смеялся заразительно, и даже сейчас она не удержалась от улыбки, ей даже показалось, что все нормально. — Я как раз готовился к речи, — сказал Гарри и, взяв-таки фужер, мгновенно опрокинул его содержимое в себя, — В следующем году здесь будет виски. Они ведь сделают все, о чем я попрошу? Веселость его казалась неестественной, пугающей. — Гарри, что тебя беспокоит? Ты ведь можешь поговорить со мной, — наконец произнесла она, опустив голову. Едва ли он станет, они не разговаривали уже очень давно, между ними были только вечеринки, приемы, мероприятия, секс и алкоголь. — Поговорить? — казалось, он выплюнул это слово ей в лицо, криво улыбнулся, но через мгновение улыбка вдруг померкла, на его лице застыла неприятная гримаса Гарри взглянул на девушку совсем трезвыми глазами, и та в одно мгновение увидела в них что-то до странного знакомое, что-то, что заставило все внутри нее перевернуться. Она не поняла, почему его глаза так взволновали нутро, и только спустя несколько лет, на их собственной свадьбе, вновь увидела этот взгляд, и тогда наконец осознала, что это был взгляд прежнего Гарри, того самого мальчика, каким он был в годы их учебы в школе, и ей сделалось ужасно больно от того, что ни тогда, на вечере в честь годовщины Победы над Темным Лордом, ни после, у алтаря, этот взгляд не предназначался ей. — Мне кажется, я совершил большую ошибку, — он почти прошептал это, и Джинни едва расслышала его слова за громом музыки. Она почувствовала, как подступают слезы и мысленно приказала себе не плакать. — Гарри, что случилось? — Теперь уже все, — он улыбнулся, глядя в пол, ностальгической печальной улыбкой, — Теперь уже точно поздно.       Гарри оторвался от колонны и, шагая достаточно твердо, направился прочь. — Куда ты?! — Речь, Джинн, куда же еще, — он махнул ей, не оборачиваясь, и скрылся в толпе танцующих тел.       Джинни зажмурилась, мысленно досчитала до десяти, усмиряя бурю, поднявшуюся внутри. Она вдруг ощутила уверенность в том, что Гарри никогда не был ее, и никогда не будет, что их счастливые отношения на проверку оказались дешевой постановкой, и от этого осознания ей сделалось до того больно, что хотелось кричать.       Ей прежде иногда казалось, будто бы рядом с ними был кто-то еще, кто-то третий, кто-то, кто незримо присутствовал, с кем приходилось считаться, но она не опускалась до проверки телефонов, не пыталась выяснить, куда и с кем ходит Гарри, не устраивала сцен, а упорно играла роль порядочной девушки. В тот день, когда Гарри вернулся незнамо откуда после ночного отсутствия, Джинни по его виду решила, что та вторая самоустранилась, и оттого Гарри такой несчастный, обрадовалась и пообещала себе, что не станет ворошить прошлое, но теперь девушка ясно ощутила, что второй была именно она.

***

      Мать не соврала насчет пожилых дам. Ее приятельницы, в которых ясно ощущалось благородное магическое происхождение, были значительно старше нее самой. Люди в гостиной на последнем этаже были увлечены диковинкой из маггловского мира - телевизором, все они неотрывно следили за происходящим на пузатом экране. Три дамы и джентльмен.       Драко бегло оглядел их всех, привычным взглядом человека, ищущего образы, запоминающего детали, они не замечали его присутствия. Малфой замер в нерешительности, как вдруг на экране телевизора реклама сменилась изображением красивого помпезного здания, украшенного флагами, цветами и свечами, парящими в воздухе. Драко сразу понял, что собрались смотреть эти люди, сердце его упало. — А вот и чай, — в комнату из другой двери вошла Нарцисса своей пружинистой бодрой походкой, она легко несла перед собой поднос с маленькими фарфоровыми чашечками, исписанными причудливыми узорами. — Нарцисса, ну что же ты так долго, уже началось. Драко! Только теперь присутствующие заметили Драко. — Уже совсем взрослый! Вы только посмотрите. Гости поочередно поздоровались с ним, мужчина протянул руку для рукопожатия. — О, бедный, бедный Люциус, как жаль, что не может он видеть сейчас сына! Точная копия, абсолютная копия, — торжественно заключила одна из дам.       Имя отца резануло по живому, и Драко окончательно решил для себя, что не задержится здесь слишком надолго. Все его внимание привлекло действие на экране, он не хотел смотреть туда, не хотел видеть того, что там показывали, но не мог оторвать взгляд.       Нарцисса присела напротив Драко, разлила всем чай, как вдруг экран телевизора подернулся рябью, из динамиков зашипело, картинка пропала. Мужчина, охнув, подскочил к аппарату и, под коллективные вздохи женщин, принялся крутить усы антенны на телевизоре то в одну, то в другую сторону до тех пор, пока изображение не появилась снова. Звук иногда сменялся шипением, но всех, похоже, больше волновало картинка.       На экране мелькали лица, и каждому из них собравшимся в гостинной было что сказать. Нарцисса молчала, не глядя в телевизор, и Драко заметил, как дрожали ее руки. Наверняка, думала об отце. Камера между тем переключилась на широкую сцену, зрители увидели одинокую темную фигуру в черной мантии, поднимавшуюся по величественным ступеням, и в комнате стало абсолютно тихо. Драко, узнавший Гарри Поттера по одной только манере сутулиться, замер, едва дыша. Сердце болезненно билось где-то в горле.

***

      Гарри казался веселым, улыбка, которую знала вся Британия, красовалась на его лице, привлекая телекамеры и объективы колдографов, привычный прищур зеленых глаз за стеклами прямоугольных очков в роговой оправе и легкая небритость - неизменные атрибуты его образа. Он выглядел человеком, занимающим положенное ему место и неестественно подходил под окружение и общую атмосферу. Гарри знал это, как знал и то, что не все верят в столь тщательно выстроенную реальность. Поттер взглянул в телекамеру, что была пугающе велика по сравнению с привычными им всем колдокамерами, и почему-то подумал, что Драко, быть может, сейчас видит его откуда -нибудь с другого конца мира. В груди кольнуло, идеальная улыбка на мгновение дрогнула, но Гарри тут же взял лицо под контроль.       И все же, Драко, который каким-то чудом и правда видел Гарри в этот момент, уловил перемену в его мимике, и, через множество километров между ними, через провода и объективы, антенны и экраны, отчетливо разглядел в глазах Поттера что-то болезненное, затаенное на самом дне, что-то невозможно искреннее, настоящее, принадлежащее тому Гарри, которого он узнал и полюбил в первый год после войны.       Чашка с чаем в его руках задрожала, позвякивая о блюдце, и он не удержал ее. Фарфор упал на пол с глухим стуком - ковер смягчил падение, и никто не обернулся.       Никого не волновало происходящее в комнате, все они были там, в мире, который оставили, каждый по своей причине, упивавшиеся шансом на короткое мгновение оказаться дома. Это вызывало жалость, и Драко боялся быть таким же.       Гарри Поттер встал у трибуны, камера передала изображение его лица крупно. Улыбаясь всем собравшимся в зале, всем тем, кто смотрел на него через экраны сейчас и тем, кто будет смотреть в будущем, он заговорил.       Этого Драко просто не мог вынести, все нутро сжалось от тоски и обиды, и молодой человек встал, перехватив встревоженный взгляд матери, извинился не своим голосом и в несколько широких шагов преодолел расстояние до коридора. Малфой вернулся в свою комнату и еще долго сидел и смотрел в одну точку, дрожа всем телом от нахлынувших эмоций.