На птичьих правах

все войны давно должны были остаться в прошлом. когда ты был мал, твой мир был такой хороший.

— Ай! Твою мать! Арсений лениво вскидывает взгляд, наблюдая за тем, как его друг шипит, схватившись за, очевидно, ушибленную коленку. Выражения лица ему разглядеть не удается, но то, как Эд оседает на пыльную пластмассовую траву — жалкое подобие настоящей, но чего не сделаешь ради футбола, — вызывает едва ощутимое беспокойство. До тех пор, пока Выграновский не ловит его взгляд и не кричит чересчур громко: — Все окей, бро! Арс закатывает глаза, заранее зная, что Эд не увидит. Сколько раз он просил избавиться от раздражающего обращения, но, стоило пожаловаться на одно идиотское словечко, у парня то и дело всплывает новое, еще более отвратительное и мерзкое. Арсений смиряется постепенно: за какой-то месяц дружбы он слышал, кажется, все, от отдающего советчиной «товарища» до пошлого «малыш» — и нынешний вариант кажется не таким уж плохим. В конце концов, у всех есть свои странности и недостатки, и, если хочешь прижиться в коллективе, их приходится принимать. — Хорошо, солнышко! — так же громко кричит Арсений, елейно улыбаясь: Выграновскому это слово — поперек горла. 1:1 — ничья. Конец сентября до ужаса похож на лето, и это одновременно и бесит, и вызывает прилив глухой тоски где-то под ребрами. Арсу бы куда-нибудь в август, желательно, в прошлый, когда не было еще этой нервотрепки с учебой, когда мир не перевернулся несколько раз, выпотрошив его и собрав заново, но уже совершенно иначе. Ему бы куда угодно — хоть в детство, хоть в недавнюю поездку в деревню, где хоть и нет интернета, зато закаты красивые донельзя и появляется много времени на чтение. Жаль, что детство — далеко позади, а деревенский дом после смерти дедушки становится лишь фикцией, точно декорация сериала на канале «Россия-1». Совершенно некстати вспоминается, как собирались там раньше всей семьей: Арса увозили еще в мае, сразу после конца учебы, и из душного, пахнущего липой города он попадал в мир песочных дорог, купания в обмельчавшей речке и пасущихся в поле коров да овец. Тогда — бесило до бесконечности, и хотелось обратно в Питер, чтобы как взрослый, гулять с друзьями, а не наблюдать уныло, как дед сидит на пустом берегу со старой удочкой. Всю прелесть он оценил значительно позже, когда ни деда, ни удочку было уже не вернуть, и это могло бы стать жизненным уроком, но Арсений слишком устал от бесконечного чтения морали. — Еб твою!.. Очередной окрик вырывает Арсения из воспоминаний, и он даже рад: не время предаваться лирике. Как было бы глупо: потратить месяц на то, чтобы влиться в компанию, и прослыть «не от мира сего», признавшись толпе накачанных гормонами подростков, что замечтался о деревенском детстве. Хватит уже того, что он сидит на трибунах, а не носится с мячом, как все остальные. Арс поднимает взгляд, дежурно проверяя, все ли в порядке. Машинально, точно заботливая мамочка, пересчитывает знакомые головы: вот Эд, Леша, Катя, которая, к слову, гоняет в футбол не хуже мальчишек. Они часто шутят, что Арсу нужно было родиться в женском теле, а Варнаве — наоборот, но, строго говоря, это не совсем правда, потому что и женственности Кате не занимать. Осознав, что все, кто должны быть сейчас на поле, находятся на ногах, Арс оглядывается снова, пытаясь высмотреть источник звука — точно мешок картошки падает на землю из багажника дедушкиной Волги, поднимая клубы пыли. Он сканирует футбольное поле, точно какой-нибудь робот, и наконец упирается взглядом в неясную иссиня-черную кучу у левых ворот. Из кучи торчит рука и, видимо, светлая макушка, которую как раз потирают ладонью. — Ты… Вы в порядке? — доносится до Арсения. Это Эд, похожий внешне на уголовника, оказывается на проверку самым галантным, и уже мчится к пострадавшему. Черная куча встряхивается, поднимается на ноги — Арс оценивает разницу в росте, прикидывая, что в незнакомце — не меньше двух метров, но никаких подробностей разглядеть не может. Слишком подточено у него зрение: чертовы бумажные книги, в которых — душа, но читать которые Попов любит в полутьме, в трясущемся вагоне поезда и других неподходящих местах. Ну, должно же быть в нем что-то от бунтаря-хулигана. Незнакомец отвечает что-то — слишком тихо, чтобы Арсений мог расслышать. Он может только наблюдать, как человек вскидывает в возмущении руки — часы на запястье отблескивают прямо в глаза, — и опасно приближается к Выграновскому, но вскоре отступает. Как тот поправляет пиджак, в котором — это заметно сразу — ему непривычно и неудобно, и чопорно подтягивает узел галстука. Арсению эта сцена вдруг становится интереснее лежащей на коленях книги. Он нагибается вперед, не замечая, как лежащий между страниц карандаш выпадает, бьется о металлическую перекладину и утопает где-то в траве — к черту. Незнакомец, видимо, закончив гневную тираду, уходит к воротам, подобрав деловой черный портфель, и по пути пинает мяч, который так некстати угодил ему по затылку. Арс улыбается: так выглядят люди, которых время заставило стать взрослыми, но глубоко в душе до сих пор теплится детская непосредственность. Даже походка у незнакомца — пружинящая, легкая, и тот слегка подпрыгивает, видимо, торопясь куда-то. Попов наблюдает за ним еще какое-то время, а после — возвращается к происходящему на поле, где Эд с Катей обсуждают что-то особенно живо. При взгляде на них что-то внутри замирает, разливается по телу тепло — точно раскалывается где-то под сердцем флакон с нежностью. Амортенция, как в Гарри Поттере. В мыслях всплывает чуть преждевременное «друзья» — и от этого становится хорошо. Арсений — точно вчерашний школьник, даром, что пришел в колледж на год позже положенного, отсидев зачем-то десятый класс. Так вроде бы было нужно, и общественные нормы давили камнем — до тех пор, пока не устал терпеть и не сорвался, пусть и с потерей года. Теперь видит: не зря. Плевать на программу: Арс давно думает, что все в жизни — к лучшему. Зато здесь не пинают под дых, в прямом и переносном смысле, и не вешают обидные ярлыки. Осталось лишь самому привыкнуть и не удивляться хорошему к себе отношению, будто он какой-то урод или прокаженный — его ведь есть за что любить, даже если за то же когда-то травили. — Арс, че как, идем? Выграновский подлетает к трибунам вихрем — взлохмаченный, вздыбленный, пахнущий потом и каким-то нарочито мужским дезодорантом а-ля сила природы, вулканическая мощь или что-то в этом роде. Арс отрывается от книги — как будто прочитал хоть что-то за это время — и тащит из кармана мобильник. — А что, уже время? — Помыться ж еще, — пожимает плечами Эд, совершенно ослепительно улыбаясь. Арсений вскидывает на плечо рюкзак — дешевенький экземпляр из Эксклюзивной классики наверняка помнется где-то на дне — и перепрыгивает через ограждение, едва не врезаясь в друга. Эд вовремя подставляет плечо, и Арс вцепляется в него чересчур крепко: чужая кожа — разгоряченная и влажная, но не вызывает ни капли брезгливости. — Помыться, — кривится Арс, но все-таки шагает за Эдом по полю. — Да знаю я, знаю. В этом душе станешь только грязнее, бла-бла-бла, сто раз слышал, — фыркает тот, закатив глаза. — Ну где-то же надо! Арс пожимает плечами. Молчит. Арсений может быстро сдружиться с людьми, но быстро и забывает, привыкший, что никто не задерживается надолго. И это не напускная драма, а какое-то выведенное методом проб и ошибок правило: все уходят. Без скандалов, просто люди вырастают друг из друга, точно из старых вещей. Однажды перерастая кого-то, сложно вернуться снова. Да, он не ждет от окружающих подлости — несмотря ни на что, не ждет — но на всякий случай всегда готов к расставанию. Сказать «спасибо» за дружбу — и спокойно пойти дальше разными путями. В такие моменты в нем просыпается что-то взрослое, спокойное и, несмотря на юный, в общем-то, возраст, умудренное опытом. Арсению смешно даже: в его душе мудрец соседствует с придурком, который смеется над мемами про волков, артистичным занудой, своим в доску парнем и много кем еще. Иногда сложно даже сказать, чего больше и что из этого настоящее. Скорее всего, все сразу: люди многогранны и устроены куда сложнее, чем кажутся на первый взгляд. Но теперь, вышагивая за Эдом по футбольному полю, неуклюже перебираясь через покосившийся забор, тайком заходя в спортзал со двора, — по-детски хочется верить, что уж эта дружба не закончится. С Эдом — просто, как-то парадоксально уютно, несмотря на выходки, от которых скачет галопом сердце, а подсознание подкидывает варианты развития событий, связанные то с тюрьмой, то с вытрезвителем. Арсений почти уверен, что тот не задумывается об их общении с философской точки зрения, а просто живет, как живется, да разбавляет подростковый быт (чаще всего) невинными шалостями. Должно быть, поэтому с ним так легко. Пока Выграновский, матерясь во весь голос, пытается настроить старинный, наверняка установленный еще при императоре душ, Арс сидит, откинувшись на покосившуюся спинку скамейки, лениво ковыряет линолеум носками кед. Пол в раздевалке идет трещинами да пятнами, и это похоже то на деревенский коровник, то на темный мрамор — в зависимости от того, в каком настроении находится сам Арсений. — Долго еще? — спрашивает, когда уже гремит где-то в зале звонок. Благо, ни у кого, видимо, нет пары, а физрук не против их вылазок — почти факультативные занятия ведь! — но опаздывать все равно не хочется. Арс нетерпеливо теребит лямку рюкзака, косится на душевые, откуда доносится сосредоточенное пыхтение. В другой раз он обязательно пошутил бы про какую-нибудь дрочку, но сейчас настроение откровенно не то. — Почти! — звонко отвечает Выграновский и уже через минуту выплывает из-за перегородки. — Ну, идем? Арсений, не сдержавшись, фыркает: — Еще хуже стало! — и, отсмеявшись, тянется ладонью к чужим волосам, причесывая неуклюжий ежик. Получается отвратительно: мокрые чуть отросшие волосы выглядят ужасно, а на рубашке тут и там проступают влажные пятна, как если бы Эд решил одеться, не вытираясь. Впрочем, полотенца Арсений как раз не заметил. Он закатывает глаза, но все-таки снимает с себя толстовку, накидывая ее на плечи друга, и благодарит всех богов, что так — можно. Конечно, сложно ожидать гомофобии и стереотипов от парней, которые пошли учиться на дизайнеров, а Эд в принципе выглядит так, будто в рот ебал чужие ожидания, но все-таки. Стиль общения у них складывается неформальный, без осточертевшего «ты-же-мальчик-ты-должен», и это приятно. Выграновский смеется и летит вперед, но спотыкается о плохо завязанные шнурки и едва не врезается в стену. Арс ловит его за капюшон. Рюкзак, до сих пор висящий на одном плече, переворачивается, и россыпь разноцветных карандашей разлетается по полу, а несчастная книга и вовсе врезается в противоположную стену. Арсений ползает по лакированному полу спортзала и смеется в голос, когда сталкивается лбом с пришедшим на помощь Эдом — ну точно сцена из романтической комедии! На пару они все-таки опаздывают, но Арсения совесть, мягко говоря, не мучает. Во-первых, компания у него отменная — Выграновский вваливается в аудиторию первым, бормоча сдавленные извинения, и сам же тащит Арса на задние парты, уводя из-под удара. Во-вторых, филолог, Павел Алексеевич, относится к студентам с такой нежной любовью, что ждать санкций не приходится, так что ребята размещаются без особых проблем и, тихо хихикая, все же пытаются влиться в учебный процесс. Во всяком случае, пытается Эд, которого Попов опекает, точно мамочка, вмиг становясь занудным и придирчивым. Мол, учиться нужно, знания — сила, и все такое. Выграновский бормочет, что сила не в знаниях, а в деньгах, брат, и тот сильней, у кого их больше, но учебник все-таки открывает и даже пишет что-то своим куриным почерком, наплевав на разметку в тетради. Арсению скучно. Не потому, что он особенно одаренный гений — нет, но программа десятого класса повторяется в первом семестре с точностью, и нет необходимости напрягаться. Он, конечно, ведет конспекты, но нет-нет да позволяет себе расслабиться. Как сейчас — достает скетчбук и тихо царапает бумагу обрывком карандаша. На листе вырисовывается забитое татуировками юное лицо Эда — когда успел только залиться чернилами не меньше, чем наполовину? — с задумчивым, упершимся в доску взглядом. За спиной — капюшон размером с голову, во взгляде пляшут бесенята. — Выглядит как-то по-гейски, — комментирует парень, кидая взгляд на зачатки портрета. У Арсения внутри что-то сжимается, сердце проворачивает кульбит, прежде чем вернуться на законное место. Еще сильны воспоминания, где одного «по-гейски» хватало для того, чтобы плевать в душу и забивать ногами — метафорически и не только. Хотя, конечно, ногами его не били — не от большой любви, просто от страха, — но приятного было мало, и Арс машинально жмурится, ожидая чего-то плохого. Но ничего не происходит. Эд улыбается открыто, скалит белоснежные от природы зубы, по-кошачьи жмурясь на ярком солнце, и действительно становится похож на большого кота. — Но красиво, хер с тобой, — добавляет он, невесомо касаясь своим плечом — чужого. Арсений выдыхает. Заставляет себя отнестись к ситуации с юмором, оставив позади гребаные флешбэки. В конце концов, сколько можно вздрагивать от каждого шороха? И на кой черт уходил из школы, если страдания настигают его и здесь? — А то, где мы учимся, не по-гейски? — наконец отвечает он, возвращая Эду удар в плечо. Тот тихо смеется и — что совсем неожиданно — вдруг показывает язык. Арсений даже теряется и, не найдя, что ответить, возвращается к рисунку, в несколько штрихов выделяя тонкую шею. Он рисует, наплевав на правила построения: получается где-то косо, неуклюже и совершенно не академически, но хочется верить, что с душой, и этого пока хватает. Стук в дверь раздается неожиданно. Монотонная речь Добровольского затихает, и Арс поднимает голову, отрываясь от рисунка. Почему-то думается, что визит Стаса не к добру: ну не ходят заместители директора на чужие пары без особой необходимости. Сразу лезут в голову байки, мол, если администрация появляется во время лекции, значит, кто-то выпал из окна, не меньше, и что-то внутри Арса сжимается в ожидании. — Павел Алексеевич? — чопорно кивает Шеминов, наверняка раздражая всех присутствующих в аудитории. — Вы же почти закончили? Попов кидает взгляд на часы: действительно, до звонка остается буквально пара минут, но почему нельзя было подождать, а не врываться на пару, где за главного — другой человек? Разве завуч не должен радеть за учебный процесс, а не лезть без смазки туда, куда не просили? Арсению решительно непонятно. Впрочем, он и не педагог. Добровольский же послушно кивает, садится за стол, шуршит в бумагах, не поднимая взгляда. Арсений слушает краем уха, улавливает, что есть какое-то объявление, и возвращается к портрету. Смешно и по-детски, но Стас его бесит до дрожи — и даже отчество не клеится к его имени. Много чести. Арс еще помнит встречу в приемной комиссии, куда Шеминова занесло тоже явно не по адресу, и язвительный комментарий по поводу абитуриента, пришедшего после десятого класса. Арс тогда удивился, едва не выпалил что-то вроде «А вас ебет?» — зато с аналогичным вопросом вклинился сидящий по соседству Эд. Так у Арсения в первый же день появляется один отличный друг и один номинальный враг. Впрочем, вряд ли Шеминов его помнит. Попов откровенно залипает, не вслушиваясь в голоса на фоне, на время превращаясь в того самого тихого мальчика, которым был в школе. Арсений, который — вечно в углу; у которого наушники — вторая кожа; который ни от кого не зависит. На словах — красиво и претенциозно, по сути — печально и глупо, особенно когда одиночество выбрал не сам, а лишь смирился с тем, что не удалось влиться в коллектив. — Арс, глянь, какой перец! — шепчет ему на ухо Эд, пробуждая все-таки любопытство. Арсений обращает внимание на помост у доски, краем уха улавливая слова Шеминова. Тот рассказывает что-то про несвоевременное прибытие нового преподавателя, в связи с чем у первокурсников не было куратора с первого сентября, но вот теперь колледж готов… Арс радуется даже: без наставника тяжко, хоть и вполне терпимо, а потом — переводит взгляд чуть правее, и «новичок» наконец оказывается в фокусе. Арсений вздыхает, кажется, слишком громко, потому что на него оборачиваются ребята, сидящие на две парты ближе ко входу, и даже сам Шеминов скользит цепким взглядом, выискивая нарушителя дисциплины. Плевать. Главное — слишком странная встреча. Главное — человек, которого не то чтобы не хотел, но совершенно не ждал. — Антон Андреевич Шастун, — улыбается мужчина, и женская часть аудитории смотрит на него во все глаза. «Как будто мужчин никогда не видели», — хмуро думает Арс, но и сам признает, что харизмы Шастуну не занимать. Он болтает что-то про совместную работу, какие-то бумажки, которые необходимо заполнить, и никто не расходится, несмотря даже на громогласный звонок. — Слышь, это тот, которого мы мячом приложили, — шепчет ему на ухо Эд и отворачивается, повторяя то же самое сидящей перед ними Кате. — Неудобненько… Арсений благоразумно молчит, но в глубине души думает, что ему-то куда более неудобно. Для того, чтобы оценить ситуацию, требуется время. Когда первичное удивление от встречи проходит, Арс соображает, что, да, это неожиданно, встретить Антона здесь, но ведь не катастрофа. Нет ведь? Он следит за тем, как мужчина отвечает на многочисленные вопросы и знакомится с группой вот так, на бегу, в перерыве между парами, и мысли сами собой путаются, оставляя невнятное послевкусие. К имени Антона отчество не клеится тоже — не от презрения, как в случае со Стасом, просто… К чему подходить формально к диалогу с тем, кто видел тебя все детство, учил гонять на велосипеде и ловить ящериц, ползая под раскаленными от солнца камнями? Арсению поначалу кажется, что память подводит, но звучная фамилия наверняка врезается в память, и он вполне способен узнать человека, рядом с которым рос. Это, кажется, не взаимно. Во всяком случае, Шастун его даже не замечает — а Арс не спешит привлекать внимание. Напротив, склоняется ниже, тычется носом в плечо Эда и облегченно вздыхает, когда Антон наконец выходит из аудитории, предварительно скользнув вдоль стен невидящим взглядом. Арсению от самого себя и смешно, и тошно. Он не дурак: понимает, что Шастун знает каждого студента наперечет и наверняка прошелся по составу группы, прежде чем выходить на работу. По уставу колледжа у него должны быть не только имена и фамилии, но и личные контактные номера студентов и родителей, картина семьи и множество других бумажек, где вся жизнь Попова разложена от и до. И все-таки первое желание — спрятаться. Арс поступает так всегда. Последние школьные годы, обернувшиеся настоящим адом, намертво вбили в голову простую истину: сначала бежишь, потом — оцениваешь обстановку. Опасности может и не быть, но — прячься, прячься, принюхивайся издалека, точно испуганный звереныш, чтобы наверняка не угодить в заботливо расставленный капкан. Вот и сейчас — он еще не понимает, не может сформулировать суть проблемы, но что-то внутри чешется, не давая покоя. Арсений ходит с этим зудом еще две пары, неожиданно чувствует себя чужим в собственном колледже и почему-то злится. Какого черта? Он пришел, чтобы влиться в коллектив, и ему это почти удалось: Эд постоянно ходит хвостиком, Катя и Леша рады увидеться даже вне учебы, да и остальные, пусть и не знакомы близко, относятся к Арсению дружелюбно. Все складывается как нельзя лучше: дома нет проблем, учится он не отлично, но хорошо, и наконец остаются за спиной устаревшие драмы. А теперь — Антон («Андреевич», — мысленно добавляет Арс, и сам усмехается неуместному официозу). Казалось бы, все отлично. Сам по себе Шастун не вызывает негатива, и, отойдя от первичного удивления, Арсений даже признается себе, что скучал. Как ни крути, этот человек, пусть и неосознанно, стал важной частью его взросления: дядя Антон, всегда появляющийся рядом, даже если не ждешь; дядя Антон, с которым — каких-то десять лет разницы, но тогда это казалось целой вечностью; дядя Антон, который, по сути, и сам был наполовину подростком в их последнюю встречу, но выглядел для двенадцатилетнего Арса таким взрослым. Если тогда Арс был слишком мал, чтобы задавать вопросы, теперь любопытство так и вспыхивает где-то внутри яркими искорками. Кто он вообще, как втерся в доверие, как оказался рядом с Поповыми так прочно, что не отделить было? Друг семьи? Для родителей — слишком молод, для самого Арса — непомерно стар. И тем не менее, Антон был всегда рядом: приходил в гости по выходным, а однажды даже ездил с ними на море, и никто, кажется, не был против. У Арсения в голове — ворох воспоминаний, кажущихся теперь чужими. Так давно это было, и мир с тех пор перевернулся раз двадцать. В памяти у него: шестилетний, наверное, Арс, которого повезли в небольшой провинциальный город на Азовском море, нелепые аниматоры, гуляющие по пляжу в костюме Шрека, и тучные женщины с жирными масляными пирожками на грязных подносах. И — Антон. Подросток в длинных цветастых плавках, к которому можно было вставать на плечи, чтобы спрыгнуть, точно с высоченной вышки, и это было чем-то невероятным. «Как же много изменилось с нашей последней встречи». Самое обидное — что последнюю встречу Арсений не помнит. Вернее, не помнит, какая из них стала последней. Шастун просто существовал где-то поблизости, вращаясь по орбите крошечного Арсового мирка — слушал рассказы про школу и нелепый танцевальный кружок, куда Попова запихнули родители, а после — растворился, а Арс и не заметил. Разве до того было ребенку, увлеченному всем и сразу? Возможно, он спрашивал у родителей, куда делся Антон, но те не отвечали — или не спрашивал вовсе, постеснявшись или забыв. Так или иначе, эти воспоминания покрылись пылью и давно потонули в тех глубинах сознания, куда и заглянуть страшно. И вот Антон появляется снова. Непонятно, как и откуда, и даже, черт возьми, не здоровается. Арсений от этой мысли кривится, даром, что сам чуть не залез под парту, только бы не нашли, и гадает — а как теперь будет? И вообще, помнит ли его Шастун? Арс немного сам на себя злится: в голове клубами — сомнения вперемешку с вопросами, и все это закручивается, темной тучей вьется где-то внутри, потихоньку отравляя жизнь. А ведь все наверняка проще: и спрашивать — можно, и говорить словами, а не прожирать в себе дыру да сыпать соль на рану, не давая зажить. Кому от этого будет легче? И где твой хваленый рационализм? Он убеждает себя в этом, сидя на лекции и не слушая совершенно. Внезапно зашкаливает подростковый максимализм: хочется только сидеть, печально глядя вдаль и гадая, что происходит в его жизни, но вместо этого Арс реагирует на какие-то шуточки Выграновского и продолжает читать книгу. Со стороны незаметно, чем именно он занимается, и это хорошо: портить отношения с преподавателями не хочется, как и поднимать шум. Да и кому какое дело, чем он занимается, если учеба не провисает? В очередной раз всплывает мысль, как же ему все-таки повезло. Учиться Арсений умеет, а еще — может понять смысл текста, прочитав его лишь единожды, и это не раз спасало ему жизнь, когда не хотелось добросовестно прорабатывать тему. Но этот же талант играет с ним злую шутку, будто убеждая, что все будет даваться так же легко, практически без усилий. Арсений над этим работает, но, право слово, о какой глубокой проработке личности может идти речь в семнадцать? Он и сам не понимает, куда пропадает Эд после последней пары. Вернее, тот-то наверняка сообщает, вот только Арс, погруженный в собственные мысли, не слушает совершенно: позволяет себя обнять, тянет для рукопожатия руку, но — не слушает. Выграновский кивает, смешливо раскланиваясь, и убегает вдаль по темному уже коридору — их группа оказывается едва ли не последней, кто остается. Арсений выходит из колледжа. Пустой гардероб с неуместно пафосными резными воротами похож на распахнутую звериную пасть, в холле мигает лампочка, и в целом все напоминает дешевый камерный фильм ужасов. Арс поправляет ворот рубашки, зачем-то тормозит на пороге, проверяя, не забыл ли книгу — та валяется на дне рюкзака, — и лениво выползает на улицу. Солнце бьет в глаза почти сразу. Арс щурится, жалея, что рядом нет Эда: в кои-то веки хочется гулять в значении «просто ходить, болтать ни о чем и покупать лимонад в магазине у дома». Вот только магазин уже несколько лет как перестроили, сменив формат на сплошной алкоголь, а покупают они чаще пиво да дешевый паленый коньяк. Арсений не пьет — не потому что святоша, просто не любит вкус, — зато Выграновский не прочь расслабиться с бутылкой, и продавцы в точках, где продают без паспорта, знают обоих по именам. Да уж, Арс определенно мечтал об иной славе. Антон стоит у ворот, прямо напротив огромного знака о запрете выгула собак. Арсений хихикает себе под нос, потому что — а что здесь делает эта псина? — но смех застревает где-то в горле, сменившись глухой тоской. Он сам не замечает, как тормозит, выглядывает из-за угла, точно шпион, и пытается разглядеть, что именно происходит. Зачем ему это? Арсова дорожка — в другой стороне, и ему бы развернуться, идти на остановку, ловить полупустой в это время автобус. Добраться до дома, дочитать книгу, переписать лекции — дел, как и всегда, хватает. Вместо этого он жмется плечом к стене колледжа — наверняка на одежде останутся белые пятна, — и наблюдает за тем, как Антон достает из кармана сигареты. Закуривает, глядя куда-то вдаль. Взрослый настолько, чтобы не бояться чужих окриков да наказаний — хотя администрация колледжа может и припугнуть выговором, мол, подает плохой пример студентам, вот только очередь из преподавателей не стоит за порогом, а за хорошие кадры обычно держатся. Да и нет такой статьи в трудовом кодексе: уволить за курение, еще и за территорией учебного заведения. Хочется подойти. Некстати всплывают воспоминания: Арс, еще совсем ребенок, отчаянно хотел вырасти и быть наравне с Антоном. Таким же умным, начитанным, веселым и добрым. Это сейчас Шастун не кажется прямо-таки вундеркиндом — тогда Арсения впечатляли и дроби в учебнике алгебры, и он носился за старшим товарищем, пытаясь выспросить, откуда там буквы и как это вообще решать. Смешно. Сколько прошло времени — а пропасть между ними не только не сократилась, но и разверзлась куда сильнее, и формальности в виде их статуса делают только хуже. Впрочем, кто сказал, что через пропасть нельзя перекинуть мост? «Если это кому-нибудь нужно». Арсений своих эмоций словами выразить не может. Там и радость от неожиданной, но все-таки встречи, и детская обида, что Антон исчез тогда так внезапно, и ностальгия, и гадкие подозрения. Что, если они не случайно оказались в одном колледже? И кому это может быть нужно? Арс знает ответы наверняка — вот только быть параноиком не хочется, и он забивает эти мысли куда поглубже, надеясь, что со временем все решится само. — Здравствуй… те. Ноги сами несут его к Антону: кажется, тоска побеждает подозрительность, потому что Арсений обнаруживает себя рядом с парнем — уже, наверное, мужчиной, — и смотрит на него через забор, по-птичьи склонив голову набок, точно нахохлившийся воробушек. Шастун оборачивается, как в замедленной съемке, смотрит так странно, но губы все-таки расплываются в улыбке. Арсений отмечает ямочки на чужих щеках — те виднеются в щетинистых проплешинах, в которые так и хочется ткнуть пальцем. — О, Арсений. Шастун кивает. Молчит. У Арса на языке — миллионы возможных ответов, но то, как просто Антон обращает на него внимание, будто бы невзначай, почему-то выбивает почву из-под ног. Он потратил половину занятий на размышления, прокрутил в голове столько всего — а теперь когда-то близкий человек смотрит будто насквозь и ведет себя отстраненно. Да, как и положено преподавателю — но не другу же детства! «Какой ты ему друг?» — горько думает Арсений, некстати соображая, что для Шаста он был просто ребенком, который таскался рядом. Тот вполне мог уделять ему внимание из вежливости, проводить время, но был ли он эмоционально привязан? О, очень вряд ли. — Родители не говорили, что ты здесь будешь, — наконец говорит он и тут же мысленно бьет себя ладонью по голове: с каких пор почти тридцатилетний мужик должен перед кем-то отчитываться? — Возможно, они и не знали, — пожимает плечами Антон. — Не помню, успели ли мы обсудить это. Он затягивается еще раз, мастерски выпускает дым кольцами, и это странным образом делает его похожим на себя прежнего. На Антона без костюмов с подплечниками, без нелепого делового портфеля и часов с позолотой. Это — и непослушная волнистая челка. Арсений разглядывает его уже взахлеб и корчит гримасу, замечая очертания ссадины по линии роста волос. — И что… Будешь здесь работать? Попов чувствует себя идиотом. Просто придурок на максималках — ковыряет землю носком кеда, смотрит куда-то мимо, не зная, куда спрятаться от накатившего смущения. Пресловутая социальная неловкость, от которой он почти избавился с переходом в колледж, вновь накатывает волнами, заставляя путать между собой буквы и то и дело мычать в середине фразы. — Ну да. — Моим куратором. — Куратором твоей группы, Арс, — тихо смеется Антон, но тут же добавляет с непонятной интонацией: — Или хочешь к себе особого отношения? Арсений медленно закипает, лишь силой воли заставляя себя не взвиться от возмущения. Он лишь запоздало понимает, что в словах собеседника не было мерзкой издевки и ядовитого сарказма — скорее, дружеская насмешка, хоть и с ноткой высокомерия. Уж точно не повод закатывать скандал, хоть изъеденные за день нервы и вспыхивают от небрежно брошенной фразы. — А что, тебя не просили побыть моей нянькой? — так же насмешливо спрашивает Попов, хотя его вопрос — шутка лишь наполовину. Ему действительно интересно, не связано ли появление здесь Антона с его гиперопекающими родителями. После истории с травлей они действительно стали переживать за сына куда больше, но настолько ли, чтобы попросить Шастуна стоять на страже? Невероятный бред. Даже взволнованному отцу не под силу подстроить все таким образом, чтобы Антон оказался куратором именно его группы. — Судя по всему, ты уже сам понял, какую фигню ляпнул, — чопорно комментирует Шаст, и тон его совершенно не вяжется с подростковым сленгом. А после — Арсений на мгновение возмущается — он тянется вперед и по-отечески треплет Арсову макушку ладонью, ровно так же, как делал это в далеком детстве. Арс вздрагивает — и сам не замечает, как проваливается в воспоминания, точно Алиса — в кроличью нору, потому что для него ни-че-го не изменилось. Тот же взгляд снизу вверх и дурацкое желание подружиться, что было и в десять, будто чувства к Антону законсервировались где-то внутри и ждали своего часа, ни капли не потускнев. Вот только если тогда можно было кидаться в Шастуна песком, колотить лопаткой и хвостиком ходить по пляжу, то теперь между ними — несколько лет звенящей пустоты и совершенно определенные отношения педагога со студентом. И такое поведение будет выглядеть не мило, а странно. Поэтому он неловко раскланивается, поправляет съехавший с плеча рюкзак и кидает небрежно: — Ну… Удачи на новом рабочем месте. Еще увидимся. «Еще увидимся… Какой же дурак!» Антон молчит. Улыбается так солнечно, и Арс — исключительно как художник! — любуется тем, как играет в его отросших волосах солнце. Чертов циферблат часов отсвечивает прямо в глаз солнечным зайчиком, когда тот небрежно тушит окурок о решетку и — вот это прогресс! — не выкидывает на землю, а направляется к ближайшей урне, бросив только: — Да, до встречи. Арсений заставляет себя развернуться на пятках и пройти мимо куратора. Да, ему нужно в совершенно другую сторону — но не показывать же, что он подошел, только чтобы поздороваться! Пусть лучше Антон думает, что они встретились случайно. «Он вообще об этом не думает», — тут же хмуро думает Арс, будто укладывая в голове эту новую реальность. Ему определенно придется привыкать к такому положению дел.