На птичьих правах

никто не подскажет, никто не объяснит, и ты еще не знаешь, насколько далеко все может зайти. замкнулся в себе, не знаешь слов, поверь — проблема только в твоей голове.

Арсению семнадцать — возраст, когда ты считаешь себя без пяти минут взрослым, будто следующий день рождения расставит все точки над нужными буквами и мгновенно сделает из тебя умного и осознанного человека. Возраст, когда весь мир кажется лежащим у ног, и вместе с тем — бесконечно сложным, ведь кажется, что всем вокруг выдали инструкцию от жизни, а ты ходишь, как дурак, пытаясь разобраться с двумя кнопками управления, и в итоге бегаешь по кругу. Возраст, в котором желания и приоритеты меняются неприлично часто, и каждый раз думается, что это — точно навсегда. Но если и есть что-то вечное в бесконечном круговороте приоритетов, желаний и принципов, то это — желание выспаться в свой единственный выходной. Как и любой подросток, он ложится спать слишком поздно, уже перед рассветом, несмотря на недельный недосып и скопившуюся усталость. Как и у любого подростка, это не имеет отношения к учебе — хотя если кто-то спросит, Арсений прочитает лекцию о том, как устает в чертовом колледже и что именно задания мешают соблюдать режим. На самом же деле он проваливается в книгу, — вот так банально, как в детстве, — и дочитать нужно быстрее, ведь увесистый томик с бесцветным названием «Дом, в котором...» никак не влезет в рюкзак. А теперь его будят. Нет, не напрямую — в таком случае Арс, возможно, откусил бы руку любому, кто коснулся бы одеяла, — но где-то за стеной раздается настолько громкий мелодичный смех, что сон сам собой улетучивается. Он пытается вслушаться в диалог, который продолжается, разгорается лишь сильнее и громче, но — безуспешно, и все-таки общая тенденция налицо. Арсений жмурится, тычется носом в подушку — так, будто это поможет. Стонет страдальчески. Почему-то вновь вспоминается детство: та самая деревня, куда его привозили на лето, и небольшой домишко, где из всех комнат — гостиная да кухня. Кровати там были составлены по углам большой комнаты: в одном углу — бабушка и дедушка, в другом — сам Арс, в третьем — потертый диванчик на случай появления гостей, в остальное время занятый котами. Арсений помнит, как приезжали на выходные родители. Это случалось поздно вечером в пятницу, либо совсем ранним субботним утром. В обоих случаях Арс — уже или еще — спал, но всякий раз просыпался от громких звуков. Сначала — скрежет проржавевших металлических ворот, куда загоняли машину; потом — яростный родительский шепот да звон посуды: обычно все были голодными. Арсений лежал тогда, укрывшись с головой одеялом, и слушал, о чем говорят взрослые: не понимал и половины, но глотал слова жадно, и неведомая сила мешала вскочить и честно признаться, что он — здесь. К тому же, было какое-то странное удовольствие в том, что все ходили на цыпочках и, наболтавшись да выпив за встречу, укладывались спать тихо, чтобы не разбудить ребенка. Арсений в последнее время сам себе удивляется, потому что в воспоминаниях тонет крепко. Мозг сам дорисовывает недостающие элементы: запах масляного сала, которое дедушка жарил и настойчиво предлагал всем гостям, а те — кривились и недоумевали, как это можно есть; стучащие друг о друга стеклянные бутылки с водкой, которую взрослые цедили по рюмке за вечер, но пили — обязательно; запах скошенной травы, проникающий сквозь приоткрытое окно; назойливое жужжание комаров под ухом. Арс проваливается все дальше в глубины памяти, летит кубарем — и не сразу выбирается на поверхность. Вот только за окном — не деревенька в две улицы, а душный, почти летний по ощущениям Питер, и шумят вовсе не бабушка с дедушкой, а родители. Впрочем, к знакомым голосам матери и отца примешивается еще один, который Арс разобрать не может, но догадывается, что именно в нем кроется причина шума. Обычно родители куда более деликатны и не стоят на ушах, когда ему нужно выспаться. Вставать Арсений не спешит. Тело будто гвоздями прибивает к постели, одеяло кажется по меньшей мере вылитым из бетона — обычное состояние неприлично ранним утром воскресенья, но любопытство горит сильнее. Арс соскальзывает прямиком в тапочки с утятами — тот момент, когда шуточный подарок Эда становится внезапно нужным, — и запоздало понимает, что выходить в одних трусах — все-таки моветон. Чайник — дешевый, алюминиевый, купленный после того, как Арс благополучно сжигает третий электрический подряд, — свистит ровно в ту секунду, когда он заходит на кухню. Арсений тормозит в дверном проеме — резкие звуки вызывают отторжение — и чувствует себя так, будто и сам вот-вот закипит, а из ушей пойдет пар. Он обводит взглядом небольшое, в общем-то, помещение, но длится это будто несколько вечностей кряду — и едва не трет картинно глаза, когда замечает знакомую фигуру. — Доброе утро, — машинально брякает он, ведь нужно быть вежливым, особенно с гостями, и добавляет уже более осмысленно: — Что здесь происходит? Фраза получается неотесанной, грубой, колючей — как и заледеневший Арсов взгляд. Он смотрит куда угодно, только не на гостя, и едва заметно краснеет, вспоминая, что надел эти дурацкие тапки. Антон тоже опускает взгляд — на лице мелькает усмешка, которую он даже не пытается скрыть. Арсений запоздало понимает, что на нем — еще и отцовская футболка с говорящей надписью «Солнечный Геленджик». На мгновение кажется, что последних нескольких лет не было вовсе. Что Антон (не «Андреевич», а просто — Антон) зашел в гости, как множество раз до этого, и сейчас они все вместе пойдут гулять в парк, а то и поедут в аквапарк, отмечать отцовское повышение или хорошие оценки Арсения. У него в аттестате за девять классов — две четверки в стройном ряду пятерок, вот только это никого уже не волнует, и родители не расщедрились даже на похвалу. Не потому что не любят — скорее всего, не заметили или не посчитали важным. Кое-что все-таки меняется. Во-первых — зияющая неловкость. Казалось бы, зачем стесняться человека, который провел с тобой все детство? Но за время своего отсутствия Антон становится чужим — не тем, кто мазал Арсову спину сметаной, когда тот обгорел на солнце, или помогал закапывать нос от насморка. Сейчас Шастун кажется малознакомым человеком, имеющим отношение к Поповым лишь постольку-поскольку — и уж точно не для его глаз покупались тапки с утятами и растянутая футболка десятилетней давности. К тому же, у Арсения — миллион вопросов. Ребенком он принимал все — и хорошее, и плохое — за чистую монету, не особенно подключая логику. С Антоном хорошо — пусть остается, с Антоном плохо… Плохо не было никогда, так что на этот случай не было и плана. Теперь же Арс гадает, что Шаст здесь забыл, зачем пришел и как вообще появился в их жизни. Если в детстве и Антон, и родители считались просто «взрослыми», то сейчас становится очевидно: они тоже из разных поколений, не могли учиться вместе или невзначай встретиться на тусовке. Черт, да когда Арсовы родители ходили по вечеринкам, Антон гулял только до горшка и пешком под стол. И все-таки Антон — здесь. Сидит на покосившемся табурете, поджав ноги, пьет, прихлебывая, горячий чай. Арсова мама улыбается ему так же светло, как и раньше, подсовывает мисочку с конфетами и смотрит так нежно, а отец ободряюще хлопает по плечу. И к многочисленным эмоциям примешивается нечто новое — звенящая ревность и обида. Арсений не помнит, когда отец хлопал его по плечу — и хлопал ли вообще. — Ну ладно вам… Таня, — неуклюже отмахивается Шаст, но конфету все-таки берет и ойкает, когда та оказывается неожиданно твердой. У Арса внутренности покрываются тонкой корочкой льда. Так по-свойски Антон называет маму — его, Арсения, маму! — по имени и говорит совершенно на равных. Это оказывается обидно: когда они виделись в последний раз, Шаст был существенно моложе и обращался к старшим все же по имени-отчеству, а теперь, смотрите-ка, окончательно перешел на их уровень. А значит, Арс остался единственным ребенком — по смыслу, по закону, методом исключения и как угодно еще. И до Антона ему точно не дотянуться. — Что-то случилось? — спрашивает он, выуживая из-под стола еще одну табуретку. Садится, как ни в чем не бывало: сразу же уйти в комнату было бы совсем глупо. Арсений рядом с новым куратором уже не впервые чувствует себя, во-первых, младше своего возраста, а во-вторых — просто непроходимым придурком. Ни то, ни другое ему не нравится. — С чего ты взял? Отец отрывается от замусоленной газеты — кто вообще до сих пор читает новости в бумаге? — и вскидывает бровь. Не злобно, не саркастично — скорее недоуменно, но Арсений почему-то бесится. Какого черта все ведут себя так, будто ничего особенного вовсе не происходит? Почему Антон так органично смотрится на этой гребаной кухне, учитывая, что не возвращался сюда лет пять, а то и больше? И ведь общается с его родителями, как с близкими друзьями! В горле встает ком. Что, если Шастун все это время поддерживал связь с семьей Поповых, обходя стороной лишь Арса, который наконец стал ему неинтересен? Не был ли он одним из безликих собеседников, с которыми папа разговаривал часами, вышагивая круги по ковру в гостиной? Не писала ли мама ему электронные письма в перерывах между бухгалтерскими отчетами? Арсений даже не может разобраться, кого в этой ситуации ревновал бы больше. — Ну… — Он пожимает плечами, невзначай покосившись на гостя. — Антон… Андреевич здесь по работе? — А ты уже успел накосячить? — смешливо спрашивает Шастун. Когда Антон улыбается так открыто, обнажая острые клыки, и трет переносицу пальцами — он чертовски похож на себя прежнего. Даже пальцы вновь увиты серебром да сталью, звенят на тонких запястьях браслеты, а толстовка размером с дом превращает мужчину — в подростка. Красивого подростка — это Арс оценить способен, исключительно как художник. — Да нет вроде… — бормочет он, совершенно сбитый с толку таким преображением. Чертов Шастун. Дело ведь не в том, какой он — просто меняется со скоростью хамелеона, и это выводит Арсения из себя. Он для себя решить не может, как себя вести, какую позицию занять, какие слова подбирать в разговоре. Складывает кое-как неуклюжие фразы, выставляя себя заторможенным и нелепым, и все филологические и ораторские достижения летят в бездну. Так сложно быть нормальным, когда в голове воспоминания перемешиваются в горький коктейль, и мозг застилает, точно туманом. — Просто дружеская встреча, — улыбается мама. Арсений вновь пожимает плечами — сказать нечего. Хочется съязвить по поводу такой дружбы и перерывов в ней, но, честно, страшно выдать совершенно детскую обиду. Он против воли чувствует себя брошенным, и уровень драмы приближается к песне Нойза «Мое море». Благо, Арс, при всех взрывах гормонов и природной эмоциональности, всегда умел держать эмоции в застенках сознания, внешне оставаясь спокойным. Разве что взгляд то тускнеет, то разгорается синим пламенем, точно дешевая газовая конфорка — но это мелочи. — Чай будешь? — спрашивает женщина и, не дожидаясь ответа, вьется вокруг, выставляя новую чашку да раскладывая бесконечные сладости. Арс спорить не хочет. Не хочет говорить, что на сладкое не тянет совершенно, и тем более — просить приготовить что-то нормальное. Мог бы сам — вот только вставать к плите под пристальными взглядами не хочется. Не хватало еще, чтобы мама привычно влезла под руку с советами, командуя, как именно нужно разбивать яйцо над сковородой для идеальной яичницы, а Шастун смотрел бы на это и потешался, точно пришел в гребаный цирк. Нет уж. Лучше конфеты. — Ну, расскажи, что ли, что мы пропустили, — спрашивает наконец Сергей Александрович, пристально глядя на гостя. Арсений выдыхает. Во всяком случае, пропажа Шастуна — не его личная галлюцинация, это действительно было, а родители, видимо, не поддерживали с ним связь. Вопросов становится на два меньше — жаль, новые так и роятся в мыслях, вызывая надоедливый зуд. И Антон рассказывает. Раскладывает происходящее по полочкам: магистратура, аспирантура, два года работы… Арс мысленно складывает простые числа, едва не свистит вслух, осознав, сколько лет прошло, и немного скучает, когда Шастун углубляется в темы своих исследований. Логично, что, будучи педагогом-психологом, изучать он будет детей, но Арсений почти давится чаем, когда слышит про самоповреждение, подростковые расстройства пищевого поведения, суицидальные мысли… — А ничего позитивнее не нашлось? — встревает он неожиданно язвительно и тут же удивляется сам себе. Нужно было быть тактичнее. Нужно было сгладить углы — черт возьми, речь идет о детских и подростковых суицидах! — но замечание получается совсем уж колючим, а оттого — бестактным. Арсений, которого воспитывали классическим хорошим мальчиком, внутренне съеживается, но не подает виду, как если бы не желал демонстрировать слабость. Почему-то кажется, что Антон, не будучи в курсе его моральных терзаний, думает проще: хам. — Тем, кто позитивнее, помогать особо не надо, — пожимает плечами Шаст. Арсения распирает. Кажется, если он замолчит, то сарказм захлестнет его изнутри, точно цунами, смешивая внутренние органы в одну большую свалку. Хочется заклеить себе рот скотчем и уйти в комнату, чтобы не сделать еще хуже, но он все-таки спрашивает: — А тебе прям хочется спасти мир? — и в этот момент совершенно не думает про обращение на «вы» и с отчеством. — Мне хочется приносить пользу. Антон улыбается одним уголком рта, скромно смотрит на скатерть, зарабатывая одобрительные кивки Арсовых родителей. Внезапно все это кажется одной большой показухой — смотрите, мол, какой я замечательный, пошел в науку, чтобы спасать детишек. Но Шастун, кажется, и вправду такой — открытый, честный, заинтересованный в своем деле. — Что же ты тогда работаешь в простом колледже? Не в каком-нибудь… — конец фразы Арсений проглатывает, вовремя сообразив, что загоняет себя лишь глубже на самое дно. Антон смотрит на него — не просто в упор, а насквозь, кажется, видит, до последней косточки, до последнего сосуда и нерва. — А что, в простом колледже никому не нужна помощь? Арс молчит. Первичный запал прошел, оставив после себя шлейф из чувства вины и стыда. Он признается — хотя бы сам себе! — что Шаст прав совершенно, от и до, и не делает ничего плохого, но вслух это почему-то не произносится. — Ты прав, — с трудом выдавливает из себя он. — Извини. Родительские взгляды, до сих пор сверлившие его укоризненно, смягчаются. Арсению хочется верить, что извинился он не только поэтому — что он не работает на публику и не пытается показаться лучше хотя бы собственной семье. Что он себе не врет. Впрочем, на Антона он не злится даже — на себя больше, за то, что опять выставил себя полным придурком. Спихивать свою ошибку на присутствие куратора на этот раз не хочется. Из-за стола он выходит быстро, толком не позавтракав, и радуется, что у него есть планы на воскресенье. Правда, Эд так и не отписался утром — наверняка спит, как и положено в выходной, до полудня, — так что Арсений зависает, не зная толком, чем себя занять. Это бесит больше всего: неясно, сколько у него свободного времени, и нужно быть готовым сорваться в любой момент, так что рецензии или посты в паблик отпадают. Остается беспроигрышный вариант: чтение. Арсений шлепает в гостиную, скидывает нелепые тапки и сворачивается на диване с книгой. Антон приходит не сразу. Арс не знает, сколько именно прошло времени, так сильно затянула его история, и тем сильнее бесит, когда Шаст садится слишком, черт возьми, близко, и бесцеремонно заглядывает через плечо. — Что читаешь? Арсений молчит. Показывает обложку, надеясь, что на этом вопросы закончатся. — Ух ты, — как-то картинно вздыхает Антон. — А я по ней работу писал. — По Дому? — переспрашивает Арс, будто эту фразу можно было понять как-то иначе, но картинка не складывается совершенно. — Эссе? — Курсач. — Да ладно? Попов поднимает глаза, задерживая взгляд на собеседнике. Заинтересовал, черт. Он сам еще не добрался даже до середины, но уже понял, что книга — кладезь всего на свете с запредельной концентрацией жизни. Обсудить ее с кем-то, кто написал целую курсовую на эту тему? Бесценно. Настоящий подарок небес. — Интересно? — спрашивает Антон, отчего Арсений бесится так, будто тот угадал какую-то неочевидную эмоцию, а не сделал банальнейший вывод. — Расскажу как-нибудь. — Не сейчас? Арс готов сам себя стукнуть так смачно, с размаху, потому что, ну, что это за тон? Он рядом с Антоном становится настоящим ребенком, каким был во времена их последней встречи — даром, что вырос и повзрослел колоссально. Это будто не имеет значения: он все так же смотрит на Шастуна выжидающе и готовится к чуду. А как иначе? Где «дядя Антон» — там всегда чудеса. — Хочешь нахвататься спойлеров? — улыбается Шастун совершенно отечески, и это раздражает тоже. Арсений почти показывает собеседнику язык, но его отвлекает уведомление: Эд все-таки проснулся. «ВКонтакте» присылает штук десять входящих сообщений, а после, не успевает Арс дотянуться до телефона, раздается вызов. — Тебе звонит какой-то утенок, — говорит Антон, протягивая мобильник, лежащий на другом краю дивана. — Я… — Я должен ответить, — обрывает его Попов, радуясь, что друг позвонил так вовремя: ну точно миндальная связь, настоящее спасение от неловкой ситуации. К тому же, наконец будет, кому излить душу. Если только он найдет подходящие слова для этого водоворота событий. Арсений соскальзывает с дивана, даже не думая о том, как невежливо оставлять гостя в полном одиночестве.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Подвезти? Арсу неиронично кажется, что Антон ходит за ним по пятам: будто следит, да еще и смотрит так пристально, что вполне можно поверить в теорию о нанятом телохранителе. Хотя, возможно, он просто хочет заново втереться в доверие: не зря же вламывается с предложением прокатить на машине, зная, как сильно Арсений это любит. И неважно, что в последний раз Шаст гонял с ним на дедушкином старом Москвиче, который теперь покрывается мхом в деревенском сарае. — Стучаться не учили? — ворчит Арс, торопливо натягивая толстовку. Спасибо, что Антон не зашел минутой раньше, было бы совсем уж неловко. — И ты даже не знаешь, куда ехать. — Расскажи. Антон проходит в комнату, по-свойски садится на уголок кровати и поглаживает ковер носком. У Арсения в голове эхом — язвительная фраза с их первой в этом году встречи. «…хочешь к себе особого отношения?». Так и подмывает вернуть ее, приправив едким вопросом, у всех ли студентов Антон планирует подрабатывать таксистом, но обострять и так сложные отношения не хочется. Да и поругаться с Шастом никогда не было его целью. — Зачем тебе это? — только и спрашивает он. Садится на другой угол — и стягивает штаны, старательно не обращая внимания на гостя. Цепляет джинсы, которые, конечно, лежат не в шкафу, а на специально выделенном под свалку одежды стуле: Арс клятвенно обещает себе разобрать этот завал с понедельника, но время идет, а одежда так и перемещается со стула в стирку и обратно, потому что, ну, удобно ведь. — Помочь хочу. Арс хмыкает. Диалог не клеится явно, и перспектива провести с Антоном время в машине слегка пугает. С другой стороны, нужно же налаживать контакт, да и дождь наискось колотит по оконной раме — вполне можно принять за знак судьбы. Вспоминается дорога до метро, протоптанные по грязи тропинки, размокшие сейчас до состояния бисквита — в таких только тонуть да пачкать белоснежные кеды. Конечно, все дело именно в этом. — Конец Московского, — наконец говорит он, хмуро глядя себе под ноги. — Тот, что у Фонтанки. Еще есть шанс, что Антон скривится и закономерно пошлет его к черту, не желая ехать к черту на рога — тем более, в центре могут быть дикие пробки. Шастун действительно зависает, но все-таки кивает небрежно: — Давай, жду. Арсений начинает подозревать у себя беды с самооценкой: мысль о том, что куратору доплатили за присмотр, кажется все более вероятной, ведь кто захочет лезть на машине почти на Сенную, учитывая, какое там движение? Мысль о том, что Антон искренне хочет делать неприятную работу бесплатно, не возникает — с другой стороны, он ведь пошел работать в государственный колледж. Может, действительно мазохист. Родители почти не удивляются даже. Вопросов о том, почему они уезжают вместе, не возникает — да и откуда, если они провели вместе все детство, и Арса оставляли на попечение Шастуна, еще когда оба не достигли возраста согласия? Арсений выслушивает непонятно откуда взявшийся инструктаж по безопасности, кивает, когда мама напоминает переходить дорогу в положенном месте (ему что, пять?), обещает обязательно познакомить семью с новыми друзьями и уже предвкушает реакцию на Эда. Нет, он-то хороший, замечательный даже — но разглядят ли это под слоем чернил и сучьим выражением лица? Впрочем, Арс привык думать о людях лучше, пока не доказано обратного, а родители его еще ни разу масштабно не подводили. К тому моменту, когда он, отдышавшись, выходит с Антоном из парадной, становится почти хорошо. Шастун ведет его к машине, и Арс удивляется снова: черная «Камри» сверкает начищенными боками, послушно мигает фарами при нажатии на разблокировку. Машина не новая, даже не последней модификации — оно и понятно, откуда у аспиранта такие суммы? — но в хорошем состоянии, ухоженная, лощеная. Возникает ощущение, будто за автомобилем Шастун ухаживает куда лучше, чем за собой, и это настолько стереотипно мужское поведение, что даже вызывает усмешку. — А ты поднялся, от дедова-то Москвича, — улыбается Арсений со странной смесью восхищения и гордости: как будто он имеет к Антоновым успехам какое-то отношение. — Старался. — Я пока не работаю в налоговой, так что спрашивать не буду. Фырчит. Арсений фырчит по-лисьи, ловит зеркальную почти усмешку водителя и торопливо, будто пытаясь заняться хоть чем-то, тянет ремень безопасности на себя. Антон включает какое-то свое радио, мурлычет себе под нос что-то между Radiohead и Imagine Dragons — ничего общего с гребаными Кукрыниксами, которые тот слушал, будучи ребенком. Откуда только такие вкусы? Жаль, разговор не клеится совершенно. Былая легкость испаряется с годами, да и новые социальные роли, навешанные поверх личностей ярлыки, не помогают. Арсений то и дело открывает рот, чтобы сказать что-то, но все разбивается о вопрос: стал бы я делиться этим со своим педагогом? Ответ — всегда звенящее «нет», и тишина давит все сильнее, заставляя смотреть в окно, молчаливо пересчитывая машины определенной марки или цвета, только бы не думать. Где-то в середине пути Антон начинает рассказывать о себе, но выбирает темы так тщательно и выверяет слова настолько, что монолог пахнет стерильностью больничной палаты. Он говорит все больше про учебу, про странную хозяйку квартиры, что сдавалась вместе с котом, зато в два раза дешевле обычного: здесь Арс вклинивается со своим «Так вот, как ты накопил на «Камри». Про строгих преподавателей на сессиях и экзамен по философии в магистратуру. Болтает Шастун без умолку, но не рассказывает практически ничего. Арсений раздосадован даже: к пониманию феномена чужой личности он не приближается ни на шаг, и даже не понимает толком, в каком городе Антон пропадал все эти годы. Зато наверняка может назвать все типы мировоззрения — очень полезно, спасибо, обязательно пригодится. — Вот здесь, — говорит Арс метров на шестьсот раньше срока. Досада грызет все сильнее: Антон умело обходит сколько-нибудь интересные и близкие темы, зато с упоением рассказывает про то, как однажды сделал для кота газету и повесил над лотком, чтобы было, что почитать в туалете. Арсений любит котов и над историей даже смеется, но не может отделаться от мысли, что Шаст просто забивает эфирное время, пытаясь развлечь пассажира, точно клоун. Обузой он точно быть не хочет. «Камри» тормозит у обочины, прямо на полосе с разметкой под автобусы, так что выпрыгивать приходится быстро. Арс неуклюже машет ладонью на прощание и сворачивает во дворы, чтобы не показать Антону, что до пункта назначения — еще шагать и шагать. Благо, путь до квартиры Эда выжжен в мозгу миллионом вариантов — не сосчитать, сколько раз он бывал там за последние пару месяцев. Выграновский встречает его с порога, молча приняв звонок домофона и открыв входную дверь. Арсений такой безалаберности удивляется, но играть в заботливую мамочку не хочет. Сегодня Эд вьется вокруг, кудахчет озабоченно: мол, Арсений вымок до нитки, какого черта не взял с собой зонт? — Меня подвезли, — бурчит Арс, сбрасывая в коридоре кеды. — Родители? — буднично спрашивает парень, и неведомая сила заставляет Арсения кивнуть. — А обратно как, ты не подумал? Попов фыркает. У него, даром что коренной петербуржец, так и не выработалась система реагирования на дождь. Он предпочитает не делать ничего — идет с гордым видом, будто никакого ливня вовсе не существует, пока прохожие хватаются за столбы в попытке не улететь на зонтах, как Мэри Поппинс. Единственный минус: неудобно пользоваться телефоном, когда тяжелые капли стучат по защитному стеклу, но и это можно пережить. — С тебя течет, как с подвальной псины, — ворчит Эд, когда Арсений игнорирует его вопрос. — Может, в душ хочешь? — Думаешь, я там высохну? Арс насмешливо приподнимает бровь, но все-таки соглашается сменить одежду и переодевается в домашнее. В очередной раз радуется, как здорово все сложилось — и знакомство с Эдом, и дружба, так быстро перешедшая в разряд важных вещей. Эд — не незаменим, незаменимых вообще не бывает, и все без всех могут жить, но приятно, что до сих пор они друг друга радуют. Чужая квартира вызывает смешанные чувства — восхищение и тоска, печаль и восторг. Высокие потолки, широкие, во всю стену, окна, соседствуют с убогим ремонтом столетней давности. Сам Выграновский, растрепанный и домашний — ну просто символ уюта, но жилье его уютным не назовешь. Квартира, доставшаяся, по словам Эда, за какие-то древние заслуги еще миллион лет назад, выглядит заброшенной и пустой. Должно быть, потому что здесь не принято собираться семьей, да и семьи нет толком — один отец, существующий будто бы параллельно самому Эду. Арсений стряхивает с себя эти мысли: к чему грустить, если друг живет в этой парадигме совершенно нормально и не чувствует себя обделенным? Если, конечно, верить его словам. Арс предпочитает верить. Дождь прекращается внезапно. В один момент стихает — прекращается стук по оконным рамам, рассасываются черные дыры на небе. Как если бы кто-то там, наверху, ответственный за погоду, вдруг устал, собрал узелок и ушел в закат, оставив после себя гнетущее «ничего». Петербург погружается в серость: ни туда, ни сюда. Бесцветное небо, духота и озоновый запах в раскрытую форточку. — Что-то случилось? — спрашивает Арсений, устраиваясь на обшарпанной деревянной скамейке. Как именно эта скамейка оказалась на лоджии — загадка, кажется, даже для самого Эда. Выграновский протестует, говорит что-то про скорую болезнь и все же укутывает Арса в пушистый плед, который сам Попов и подарил ему вскоре после знакомства, но все-таки ситуацию отпускает. Арсений соглашается даже выпить бутылку пива: очень хочется почувствовать себя взрослым, и плевать, что такое поведение делает его лишь еще больше ребенком, глупым и безрассудным. Плевать. Это просто одна бутылка в пустой квартире друга, а не чертова оргия и пьянка до рвоты над унитазом. Арсению тайны надоели до одури. Сначала родители, потом — Шаст, и вот теперь Эд сидит рядом, поджав колени, и молчит так тяжело, что тишину можно взять в ладони. Для Выграновского такое поведение несвойственно совершенно, и Арс счастлив, что их отношения допускают бесцеремонные вопросы — еще одной игры в молчанку в попытке не зацепить неудобную тему он бы не выдержал точно. Благо, с Эдом можно обсудить даже понос от протухшего йогурта — до такого, правда, еще не доходило, но если случится, Арсений почти уверен, к кому придет с этим вопросом. — А у тебя? Арс качает головой. Так хотел рассказать всю эту историю с Шастуном, пожаловаться и на идиотское поведение куратора, и на собственную глупость, и на молчание родителей — а теперь слова застревают в горле, и все кажется таким ненужным. Должно быть, он просто знает: если начнет говорить, посыплются вопросы, мол, а как тебе это, а как ты относишься к тому — и придется анализировать, искать ответы. А он, блять, понятия не имеет, как именно к чему и к кому относится. Самому бы сначала собрать в голове этот пазл да решить, чего именно хочется, а потом уже вместе с другом решать, как этого достичь. Они так и сидят молча, играют в гляделки — но не продавливают друг друга. Арсений успевает устыдиться: зачем вытряхивать что-то из человека? Захочет — скажет, в конце концов, он и сам не любит, когда лезут в душу. Да, интересно, да, хочется помочь, но он никогда не хотел причинять добро насильно, если об этом не попросят прямо. — Я познакомился кое с кем, — наконец говорит Эд, и это само по себе странно. До сих пор Арсу казалось, что тот в принципе не обращает внимания на других людей, а здесь, смотри-ка, выделил, запомнил, да еще и посчитал достаточно важным, чтоб рассказать отдельно. Арсению чудится, что у друга слегка дрожит голос — должно быть, игра воображения. — Подцепил пацана в клубе, такой, знаешь, мужик вроде, но бля буду, та еще фифа, — продолжает Выграновский, прерываясь на щедрые глотки пива. — Хотел ко мне поехать, но сломался в последнюю секунду, сдал назад вместо того, чтобы дать в зад, — и смеется заливисто, будто это лучшая шутка на свете. Арсений не выдерживает: хихикает тоже. Это звучит так по-идиотски, но так в стиле Эда, что на глазах выступают слезы от смеха — истерика, не иначе. К тому же, слова Эда можно считать запоздалым каминг-аутом: Арс подозревал, что друг — не натурал ни разу, но не слышал ничего более конкретного, чем «меня не ебет, кто кого ебет», сказанное еще в первый день их общения. У Арсения такой стиль: говорить сомнительные вещи сразу, чтобы не привязываться ко всяким долбоебам, вроде расистов, гомофобов и прочих отбросов общества. Вот и Эду все рассказывает мгновенно, надеясь только, что слухи не разлетятся по колледжу, превращая его жизнь в ад. В конце концов, он решился на это, увидев, как Эд покупает с десяток пакетиков Вискаса для бездомных кошек — верный признак доброго сердца, даже если внешне похож на уголовника. И он не ошибается в своих догадках. Должно было когда-то и Арсению повезти. — И че? — неэлегантно спрашивает он, побуждая друга продолжать. — Че-че, через плечо, — в том же тоне отзывается Эд. — Исчез, как Золушка, разве что кроссовок не оставил. — Хочешь его найти? Спрашивает вроде как безразлично, между делом, но сам сгорает от любопытства. Что там за парнишка такой, что у Эда сносит крышу? Татуированные пальцы сжимают пивную бутылку так, что та, кажется, вот-вот треснет, а в глазах — печаль, точно у брошенного щеночка. Арсений не делает далекоидущих выводов, но что-то явно идет не так, и в мозгу у друга перегорают какие-то микросхемы. — Да хуле искать, номер-то есть, — признается Эд, зачем-то доставая из кармана мобильник. — Знаешь, как он у меня записан? На букву «П». — П… — Арсений задумывается крепко, будто от этого зависит по меньшей мере его жизнь. — Парень из клуба? — Пидор из клуба, — ржет Выграновский, вынуждая Арса в очередной раз закатить глаза. — И ты мне это рассказываешь, чтобы?.. Он действительно не понимает. С любым другим человеком сработал бы вариант «чтобы излить душу», но Эд не похож на того, кто будет рассказывать о встрече с кем-то под алкоголь, тяжко вздыхая и расписывая все перипетии собственных чувств. До сих пор Арс был уверен, что у него в принципе нет чувств — уголь на месте сердца, хотя дружить-то Эд действительно умел и отдавался этому по полной. А теперь — вот, пожалуйста, растекается по скамейке безвольным блинчиком и лишь пожимает плечами. — Мы договорились потусить вместе, — говорит он, и Арсений хочет вклинить свое «Замечательно», но не успевает ничего сказать. — Я сказал, что у нас в общаге в пятницу тусовка, и пусть приходит. Ссу только, что ему не зайдет. — А у нас в общаге тусовка? — зачем-то переспрашивает Попов. — Теперь да. И — смеется. В голос, потому что звучит это действительно по-идиотски. Арсению, кажется, это было нужно — просто чтобы узнать, что не он один делает странные вещи под влиянием эмоций и раз за разом выставляет себя идиотом. — А что ему может не понравиться? — Бля, ты бы его видел, — как-то мечтательно выдыхает Эд. — Ну чисто с золотой ложкой в жопе. Он уехал с личным водителем! Арсений присвистывает — не потому даже, что какой-то богатенький мальчик заглянул во вшивый клуб, где ошивался Эд, просто… — Ты следил за тем, как он уезжал? — Ага, грустно смотрел вслед и вилял хвостиком! Голос Выграновского так и сочится сарказмом. Арсений нужных слов отыскать не может. Они знакомы-то без году неделя, и, должно быть, странно делать какие-то выводы, вот только поведение парня кажется нетипичным, а усилия — чрезмерными. Если речь идет только о том, чтобы кого-то завалить. В любовь с первого взгляда Арсений, конечно, не верит. — И я должен?.. — вновь возвращается к этому вопросу, потому что уверен, что сюрпризы на этом не заканчиваются. И действительно — Эд смотрит на него совершенно по-щенячьи, улыбается и говорит то, от чего у Арса на загривке волосы встают дыбом, а задница напрягается в ожидании приключений — конечно, метафорически выражаясь. Не нужно быть гением, чтобы предсказать исход этой авантюры — или хотя бы то, что они ступают на скользкую дорожку и катятся на санях в геенну огненную. — Пойдешь со мной? — спрашивает Выграновский и, будто это что-то поменяет, быстро добавляет: — Пиздец как нужно!