На птичьих правах

счастье мое — быть с тобой вдвоем, счастье мое — возвращаться домой. когда вокруг бесконечный бой, в моем сердце мир, в моем сердце покой.

— Тебе не кажется, что она, как бы это помягче сказать… говорит неправду? — морщится Эд, когда Арсений зачитывает ему Катино сообщение о том, что она, увы, никак не сможет отметить Новый год с ними. Арс пожимает плечами, прислоняется бедрами к кухонной тумбе, оглядывается воровато, как если бы их действительно могли подслушать. Никого нет. Антон с Егором уходят в магазин, где пропадают, кстати, уже больше получаса. Арсению ненароком становится страшно: не убили ли они друг друга? — Даже если и так, мы вряд ли это узнаем, — наконец говорит он. — Но, во-первых, Катя моя подруга, и хотелось бы ей верить, а во-вторых… Ну, допустим, она нагло пиздит, это ее дело, и, согласись, это можно понять. Кто мы такие, чтобы ее осуждать? — За кого ты меня принимаешь? — Глаза Выграновского вспыхивают от чего-то, похожего на злость, но Арс не спешит делать выводы: в конце концов, друг частенько выглядит так, будто готов кого-то убить, даже если это совсем не так. — Я не обвиняю ее ни в чем, просто переживаю. Вот сказала тебе Катя, что поедет крутить любовь к своему новому парню, а сама в одиночестве сидит по уши в соплях и жрет себя. И что делать тогда? — Тебе — ничего, — чересчур резко отвечает Арсений, устало трет пальцами переносицу: его эти игры вымотали до состояния нестояния. — Она же говорила, что не очень хочет тебя видеть… пока что. А может, и хотела бы, но не может. Черт, да она даже извинялась, что испортила нашу дружбу! Эд морщится. — Она всегда такая была. Ничего себе, все для других. А на вид такая стерва, что прям близко не подойти, руку по локоть откусит. Вот и верь после этого людям. Он смеется невесело, но Арсений не подхватывает даже это. Слишком устал, слишком болезненно воспринимается вся эта затянувшаяся история. Он действительно скучает по их дружбе — втроем против всего мира, с разговорами обо всем на свете, без стеснения и тайн. Они были отличной бандой, жаль только, что все разваливается вот так просто. Вот только и Катю он обвинить не может — будто она виновата, что так некстати влюбилась в человека, у которого уже сердце занято — если не навсегда, то очень надолго. — Каждый хоть в чем-то да пиздит, — глубокомысленно говорит Арс. — Типа, тебе никогда не хотелось казаться лучше, чем есть на самом деле? И не скрываешь ты ничего? Никогда не поверю. А Катя, как бы там ни было, остается моей подругой, я люблю ее и готов помочь, если только она попросит. — Знаешь, что самое тупое? — Эд отводит взгляд, и это само по себе странно: его редко что может вывести из равновесия. — Я тоже люблю ее и готов помочь. Только как всегда все хуже делаю, люди вокруг меня пачками мрут, как мухи. Надо на лбу набить значок радиоактивной зоны, там как раз еще место есть. Арсений медленно закипает. Настолько ему хочется выть от этой гребаной риторики, что он незаметно для самого себя повышает тон, делает шаг вперед, врезаясь в чужое плечо. — Ага, особенно Егор, тот прям как есть дохлый. А на меня посмотри? Хоть сейчас в морг, отвратительно! Очень мы от тебя страдаем! — выплевывает язвительно, понимая, что от этого вряд ли будет эффект, и что канун Нового года — не лучшее время для скандала, и что он может лишь задеть Эда еще сильнее. И почти удивляется, когда тот виновато чешет затылок. — Прости. Я привык считать себя не человеком, а говном на лопате, но этим нытьем заебываю всех еще больше, да? — Нет. — Арсений врет лишь наполовину: его иногда подбешивает, конечно, но сказать это человеку, который и так называет себя говном? Нет, спасибо. — Мы выдержим, просто не нужно решать за других. Ты виноват куда реже, чем думаешь сам. — Но Катя… Ты ее видел вообще? Типа, она прям ревела, а ее попробуй доведи до такого еще. Арсу некстати вспоминается их единственная совместная пьянка, чертов поцелуй, из-за которого проблемы начались и у него тоже. Но даже так — он не согласен, что здесь есть вина Эда. А может, дело в том, что время идет, подробности той истории стираются, оставаясь в памяти чем-то болезненным, но не настолько, чтобы прожигало насквозь. — И в чем ты виноват? Такой охуенный, что нельзя не влюбиться? — Арсений окидывает друга изучающим взглядом. — Нет, похоже, конечно, на правду, но… сам же понимаешь, что херня? Как если бы Антон меня отшил, а я его обвинил, какого черта он не хочет со мной трахаться. Арс говорит это — а сердце, до краев наполненное пылкой любовью, заходится протестующим стуком. Что значит — Антон бы отшил? Как это вообще возможно? Как тогда сложилась бы их жизнь, кого он сам целовал бы отчаянно, чтобы выбросить это из головы? — Антон бы тебя не отшил, — говорит Эд будто невзначай, но выглядит так убежденно, что спорить с ним невозможно. — Ты его видел? Вы ж родственные души, про вас «Дисней» снимать может. — Красавица и уебище? Арсений ржет в голос, Эд — присоединяется, и все возвращается на круги своя. Нелепые шутки, сарказм и несерьезные взаимные оскорбления — три кита, на которых держится их дружба. Хотя Арс рад, что в последнее время появляется и другое — что-то глубже и искреннее, будто они растут на глазах друг у друга, касаются все более сложных тем. Учатся жить — как умеют, не всегда правильно, но никто ведь и не обещал, да? Он косится на Эда, искренне пытаясь прочитать чужие мысли, но тот со временем становится лишь загадочнее, и если раньше по его лицу можно было понять все до единой эмоции, то теперь лицо Эда — непроницаемая маска. Впрочем, когда в двери с громким щелчком поворачивается ключ, он первым мчится в коридор, а губы растягиваются в широкой улыбке. Это Арсению до сих пор непривычно, что ли, — внешне суровый друг превращается в лужу, стоит Егору лишь оказаться рядом. А после — Арс думает, неужели и сам похож на мультяшку с глазами-сердечками? В конце концов, он чудом не несется следом, чтобы вырвать у Антона из рук огромные пакеты и — это в большей степени — пандой повиснуть на шее. А может, в семнадцать так и нужно влюбляться — до хрипа, до боли, чтобы сердце не тянулось даже, а рвалось следом. Когда еще? Потом — взрослая жизнь, где неизбежно черствеешь и становишься более рациональным. Дома — шумно. Они наспех распаковывают горы продуктов, шутят, что наверняка что-то забыли, и включают телевизор на фоне. По всем каналам — то «Ирония судьбы», то Иван Васильевич, который меняет профессию. — Серьезно? Никто не смотрел? — возмущенно спрашивает Антон, оглядываясь. Арс пожимает плечами. — Но это же детство! Типа, прям детство! — Ниче не знаю, мое детство — это «Ледниковый период», — отвечает Эд. — Там, где долбоеб с ананасом бегал, прикольно было. — Это даже не первая часть! — влезает Егор. — Там кроме этого чувака еще куча классных персонажей, а это все, что ты запомнил? — А я с рождения такой, как залипну на одного дебила, остальные сразу мимо идут. Сначала плюшевый бык, с которым я обжимался лет до пяти, потом тот чел из мультика, и вот сейчас ты. — Выграновский улыбается широко, тычет в Егорово плечо пальцем. — Че, классно завернул? — Пиздец ты романтик. Арсений не выдерживает — смеется. Слишком комично звучит из уст Егора мат. Хотя все уже убедились, что он — не прилизанный мальчик-зайчик, каким кажется со стороны, но Егор временами так и приходит на встречи в выглаженных костюмах, светится в сторис в офисах больших корпораций и летает с отцом в командировки в Дубай. А тут, смотри-ка, режет оливье и легким взмахом руки размазывает майонез по щеке Эда. — Эй, какого хера? — вскидывается тот, впрочем, лишь улыбаясь шире, берет со своей доски мелко нарезанную морковь — и кидает через весь стол. — Реванш, хуле! Антон дергается, когда мелкий кусок морковки попадает ему по щеке и падает в миску с крабовым салатом. Кажется, хочет вскочить, но Арсений мешает — виснет пандой, всем телом вжимаясь в широкий бок, будто пытаясь насытиться прикосновениями, пока еще можно. После — придут родители, которые хоть и любят Шаста, как родного, но вряд ли готовы принять его в семью в качестве жениха сына. Строго говоря, стать женихом Арсу тоже еще никто не предлагал. Это, кажется, первый раз за последние несколько лет, когда Арсений встречает Новый год с семьей. Вернее, когда он в принципе отмечает — вся эта праздничная суматоха обычно обходит их стороной, отец делает выбор в пользу здорового режима сна, а мама шутит, что уже запарилась готовить десяток шикарных блюд. Их предел — посмотреть обращение президента, из года в год одинаковое настолько, что Арс может цитировать его наизусть, а главное — бессмысленное, так что вскоре и эта традиция отмирает за ненадобностью. Сейчас же — тепло. Арс не может не думать, что все началось с Антона. Когда он вернулся, они будто стали больше семьей — вернулись и ужины с обсуждением прошедшего дня, и походы в кино по выходным. Шаст, сам того не зная, выступает связующим звеном — а может, сам Арс начинает чувствовать больше и готов идти навстречу родителям, которые прежде не могли до него достучаться. И от этого — тоже хорошо. Поэтому, когда мама возвращается домой, — за окном уже темнеет, народ на улицах запускает первые фейерверки, — Арс, гордый донельзя, мчится ее встречать, наперебой докладывая, что именно они успели сделать. — Салаты готовы, курица вроде тоже, но ее нужно поставить в духовку, шампанское куплено, фрукты тоже, но не нарезаны, а холодец мы не делали, потому что его никто не любит, — рапортует он. — Знакомься, кстати, это Егор, наш общий друг. Говорит — а сам сжимается в комок, потому что, ну, знакомить друзей с семьей все еще непривычно. Он едва отошел от встречи отца с Эдом — те долго спорят о представленных в Думе политических партиях, и папа сначала смотрит на него исподлобья, ведь что вчерашний школьник может об этом знать, но вскоре сдается, признавая, что мальчишка не так уж и глуп. А у Арса глаза на лоб лезут: он и сам не подозревал, что Эд так может. — Здравствуйте. — Егор вытягивается по струнке: правильный сын правильных родителей. — Очень рад познакомиться. Он тарабанит какие-то банальные совершенно фразы, стоит — британский гвардеец у дворца королевы, ровная спина, дежурная улыбка. Арс с облегчением наблюдает, как мама улыбается тоже, подходит его обнять, хлопает по плечу — у Егора будто отключается нервное напряжение, и он по-кошачьи жмурится, вновь включаясь в процесс готовки. — Не подумайте, что я не рада кого-то видеть, — начинает женщина, выискивая в холодильнике все, что нужно для холодца, потому что без него — вот вообще не то, — но, мальчики, где ваши-то семьи? Мы могли бы собраться с родителями тоже, может, даже лучше было бы, вам бы старики не мешали. Арс кидает на нее смешливо-укоризненный взгляд — мол, какие вы старики, что за бред? — Мои работают, — быстро говорит Егор, а сам — косится на Эда, будто спрашивая безмолвно, нужно ли отводить от него фокус внимания. — У папы контракт с китайцами, а у них Новый год вообще в другое время, и на наш пофиг. — Егор запинается, не сразу сообразив, что сказал. — Ой, извините, то есть… Мама машет ладонью. — Да ну ладно тебе. А тебя неужели не могли забрать, в этот Китай-то? Егор улыбается широко, и это уже выглядит как ответ. — Мне здесь больше нравится. Тем более, Китай я уже видел, а Новый год дома не отмечал. Всегда приемы какие-то, приглашения, короче, тоска. — Ну ясно, костюмы-тройки мы носить умеем, есть тремя вилками тоже, а Иронию судьбы не смотрели, — вклинивается Антон. — Теть Тань, ну прикиньте? Никто не смотрел! — Мой отец тоже работает, — говорит Эд, и Арсений даже не сразу верит своим ушам: так непохоже на него, открыться самому, учитывая, что никто и не спрашивал напрямую, не стоял над душой, требуя ответа. — А если бы не работал, то бухал бы по-черному, так что с вами все равно круче. — Он тормозит на секунду, осекается. — В смысле, с вами не только поэтому хорошо, вы вообще классные. Арсений тянет руку, почесывает Эда по затылку, будто пытаясь передать ему всю дружескую любовь и нежность. Ему одновременно тошно — и хорошо. Он вдруг понимает, что у всех собравшихся в семьях происходит если не ад, то какое-то его подобие, все они по разным причинам недополучили любви и едва ли могли назвать дом — домом. И так чертовски прекрасно, что сейчас у них есть этот шанс — и они есть друг у друга. — Я курить. — Эд вскакивает, будто смутившись своих же слов, и Арс интуитивно шагает следом. — Я с тобой. — А я в шоке! — подает голос мама, но видно, что не злится всерьез. — Отцу не говорите только, он еще от татуировок твоих отойти не может. — И оделись чтоб тепло оба! На балконе тоже не май-месяц! — вдогонку кричит Антон. Арс смеется, показывает ему язык, но все-таки возвращается в коридор, надеясь, что никто не заметит: одежда не его. Теплый пуховик Шаста согревает в разы сильнее, и он почти уверен, что дело не только в натуральном пухе — его греет любовь, и плевать, что это нелепо и сопливо. Имеет право. — Арсюша, ты хотя бы не куришь? — слышится мамин голос, и Арсу почему-то очень смешно от того, что она только сейчас дошла до этой мысли. — Если куришь… — …я тебя первым закопаю! — еще громче орет Антон. — Лицемер! — шутливо возмущается Арсений и выскальзывает-таки на балкон, вжимается в перила, вдыхает морозный зимний воздух вперемешку с сигаретным дымом. Эд улыбается блаженно, но Арс все равно спрашивает, помедлив: — Все окей? Эд молчит, и это само по себе пугающе. Арс сразу замечает и пролегающую меж бровей глубокую складку, и застывшую во взгляде сталь. Ему иногда кажется, что это специально — максимально отталкивающий внешний вид, этакая маскировка, способ отгородиться от людей. Попробуй найти дурака, который пробьется через сто уровней психологической защиты и победит босса. Но находится Арсений — и почти сразу узнает, что улыбка меняет лицо Эда настолько, что тот становится безобидным котенком; что с ним есть, о чем поговорить, и он вовсе не такой дурак, каким хочет казаться в колледже, просто чтоб отстали и не ждали большего; что Эд — хороший друг, и ему, честно, не пофиг на тех, кто находится рядом. Жаль, что сам Эд ничего этого в себе не видит. Они молчат секунду, минуту, другую. Арсений благодарен Антону, напомнившему взять куртку: одно дело — выяснять отношения на балконе хотя бы осенью, другое — зимним вечером, когда снежинки и так валятся за воротник, а пальцы от ветра коченеют. Эд — и это заметно, — пытается выглядеть невозмутимым, но тоже ежится, сжимается в комок — точно котенок, выброшенный в промерзлую тьму. А может, так он себя и ощущает на самом деле. — Тебе не кажется, что люди часто видят нас лучше, чем есть на самом деле? — наконец спрашивает Выграновский, но ответа, впрочем, не дожидается, будто говорит сам с собой. — Ну, типа, есть ощущение, что слишком много хорошего свалилось, и все… Арс закатывает глаза. — Скоро покатится в пизду? Эд улыбается, затягивается до кашля — сигарета тлеет уже по самый фильтр, но он жадно вгрызается в этот окурок, будто пытаясь выжать последние капли счастья там, где его в принципе не предполагалось. — Шаришь. И — все. В этом весь Эд: может сказать что-то глубокомысленное, через секунду — превратиться в драматизирующего ребенка, через секунду — вновь натянуть каменную маску, и никто не догадается, что там за ней происходит. Арс пытается иногда угадывать, но сдается быстро — без шансов, да и к чему лезть в чужую душу, если тебя не звали? Но он все-таки задумывается — хочется говорить искренне, а для этого нужно сначала выловить ответ хотя бы на дне собственного сердца. Не соврать невольно и не обмануть себя самого. — Может, покатится. Может, нет. Разное может случиться, но… — Арсений запинается, пытаясь найти внутри отголоски былой тревоги. — Не знаю. Если всегда думать, что все может пойти по пизде, то пропустишь вообще все, и никакой радости не будет. И нахера тогда? Эд пожимает плечами. — Оно само как-то. — Понимаю. Правда ведь понимает. Бывает, мысли роятся в голове, не спрашивая разрешения, и черта с два ты избавишься от них так просто. Арсений думает об этом все больше и приходит к выводу, что вот эта его безмятежность, спокойная уверенность в завтрашнем дне — плод его внутренней работы, помноженной на реальную жизнь. У него — семья, в чьей любви Арс уверен почти безоговорочно, и Антон, который и словом, и делом доказывает, что готов стараться для отношений. Если бы не этот фундамент, наверняка все было бы в разы хуже. — Такое ощущение, что скоро придет злая королева и к хуям заколдует меня обратно, чтоб никаких друзей и любви, потому что ну куда. Выграновский ведет плечом, смотрит куда-то в сторону стекленеющим взглядом, и ясно, что он уже все решил. Уверен, что еще немножко — и сказка закончится, потому что в жизни ничего хорошего толком и не было. Нормальное — да, крыша над головой и еда — пожалуйста, но чтобы до искр за ребрами и светящихся глаз — нет, не твоя история, мальчик, вернись в свой чулан под лестницей. Кстати, никаких сов с письмами из волшебного мира не будет, даже не жди. — Знаешь, — медленно начинает Арс, — мне однажды Антон сказал офигенную вещь. Я сказал, что не хочу его напрягать, и типа если у него есть дела, он может ехать, я справлюсь. А он ответил, что если бы не хотел — то и не приехал бы. Понимаешь? — Очевидно, — фыркает Эд. — Нахрен бы он приперся, если бы ему было не нужно. — Ну? Арсений, кажется, начинает злиться. Не на друга — на судьбу, вселенную, или кто там заведует людскими судьбами, за то, что так вообще бывает, и человек с рождения может чувствовать себя ненужным и нелюбимым. И попробуй потом из него это вытряхнуть. — Ну вот если бы люди вокруг тебя не хотели, они бы не приехали. И если бы тот же Егор не думал, что ты классный, он не стал бы с тобой встречаться, ну нахер ему это надо вообще? И если бы ты не был классным другом, я бы не кормил тебя сегодня салатами за свой счет. Он неуклюже переходит на шутки, понимая, что такие вещи не решаются за один день, и нужно лишь зародить семена сомнения в дурной Эдовой голове, а он, глядишь, и привыкнет к тому, что его искренне любят. И Арс в списке любящих стоит первым. — Ой, тоже мне, за свой счет, — подхватывает Выграновский. — Как минимум на деньги теть Тани, а так я тоже скидывался! Эд смеется неуклюже, наконец тушит изгрызенный вдоль и поперек окурок о перила и выкидывает вниз: пепельницы на балконе не водится. Арсений ныряет в тепло комнаты с заметным облегчением, мчится отогревать под краном заиндевевшие кончики пальцев. За его спиной Егор ныряет в комнату к Эду, шепчет что-то, чего Арсений уже не может — да и не хочет, в общем-то, — разобрать. О том, что забыли купить чертовы крабовые палочки, вспоминают ближе к девяти вечера. Арсений носится по квартире, смахивая последние пылинки, и лишь краем уха слышит, как мама на кухне тихо вздыхает, ругается себе под нос — и это само по себе удивительно. Арс хочет вклиниться с ироничным замечанием, мол, как же так, мама, но та, судя по звуку, отрывается от разделочной доски и кричит так громко, что услышать могут даже соседи: — Кто сейчас свободен? — У меня уборка! — тут же отзывается Арс.  — У меня ноги замерзли, — отмахивается Антон, — и шампиньоны еще не дочищены. Что из этого больший аргумент? Решайте сами. Мама вздыхает еще громче, и Арсений улавливает ее нервозность через две комнаты. А как иначе? Новый год нужно встречать идеально, чтобы шагнуть в новую жизнь, переродиться за бокалом шампанского и проснуться в разы счастливее, чем был до. И малейшая ошибка может испортить всю магию и оставить тебя — собой, еще на весь следующий год. Где-то несчастным, несовершенным, со своими ошибками и недостатками — никак нельзя этого допустить. На Арса такой подход давит чертовски сильно, но вытряхивать из взрослой женщины устоявшиеся стереотипы — себе дороже. В конце концов, это лишь одни сутки на благо атмосферы в семье. — Мы пойдем! — говорит наконец Егор, почти вылетает в коридор, наспех натягивая совершенно неподходящие по погоде кроссовки. — Эд, пойдем же? Выграновский выходит следом. На лице — выражение крайнего недоверия, скептично приподнятая бровь, поджатые губы. — Ну сходим, канеш, если надо, но че за восторг, откуда? Егор сияет, кажется, так ярко, что идея не наряжать в этом году большую елку уже не кажется такой дурацкой. — Я люблю город перед Новым годом. Люди какие-то прям добрые становятся, милые, желают всего хорошего, мандаринками угощают иногда. — Ага, кто-то уже нажрался в хламину, хлопушки эти везде, очереди такие, будто завтра атомная война, и всем пипец как срочно надо. — Ты мрачный, — говорит Егор, натягивая шапку с нелепым помпоном. Арс замечает, как Эд становится на пол-тона мрачнее, будто цвет из него откачивают. — Мне нравится. — Ребят, деньги у вас есть? — Мама врывается в коридор ураганом, суетится, так и не выпуская из рук банку с маринованными огурцами. — Крабовые палочки, не забудьте, упаковки две. Нет, три, лучше три! И майонез на всякий случай возьмите. И конфет, вдруг захочется. И… — И еще три бутылки шампанского, потому что иначе мы это не переживем, — фыркает Арс, но тут же ловит на себе укоризненный взгляд. — Шампанское папа возьмет, когда наконец соизволит вернуться со своей чертовой работы! — припечатывает мама и вновь внимательно осматривает Егора. — И сыр, вдруг на шампиньоны не хватит. — Короче, вынесем весь магазин, — кивает Эд, кутаясь в капюшон: шапки у него, конечно, нет. — Если успеем, знаете ли. Арсению хочется смеяться в голос — настолько это нелепо, смешно, но в то же время — очень по-домашнему. Ему чудится, что Эд тоже волнуется — привык же отмечать в одиночестве, а то и под пьяные голоса отцовских друзей. А здесь — семья, хоть и чужая, и ей хочется соответствовать. Арс только надеется, что Эд знает: ему не нужно делать что-то особенное, чтобы сюда вписаться. Чем ближе к полуночи, тем сильнее несется время. Арсений — совсем как в детстве, — мысленно отсчитывает часы и минуты до нового года, пока ползает с тряпкой где-то под шкафом, ведь в новый год нужно войти с чистым жильем. Это якобы должно принести успех на весь следующий год, и Арсу так хочется съязвить, что в предыдущие разы это почему-то не помогало, но он держится. Вытирает лоб тыльной стороной ладони, поправляет слишком большие перчатки — те скатываются с предплечий, чем раздражают неимоверно, и весь Арс пахнет химозной пародией на сирень и лимон — не человек, а гребаный мистер Пропер. Телефонный звонок раздается, когда Арс протирает шкаф в коридоре. Он прислушивается, пытаясь уловить источник звука, пока наконец Антон не басит как-то слишком серьезно: — Да? — Во время секундной паузы Арсений задерживает дыхание. — Что еще тебе нужно? Он знает: подслушивать — плохо. Пожалуй, Арс осудил бы того, кто признался бы ему в наглом шпионаже, но сейчас зависает над очередной полкой, проходится по ней слишком тщательно, будто собирается использовать вместо тарелки, и зачем-то начинает начищать оставленные в глубине обувницы кеды — совершенно необходимое занятие. — Нет, не помогу. И не приеду. И остановиться у меня нельзя, — обрывисто говорит Антон. — Да хоть с королевскими потомками, честное слово. Арс и сам вздрагивает от жесткого голоса — он, конечно, бесил Шаста не раз, да и не раз еще выбесит, но никогда ситуация не обострялась настолько. Теперь же сам воздух становится тяжелее, и Арсений невольно отшатывается, уходит в ванную, где выкручивает воду до предела — и полощет не тряпку, а уставшие руки, позволяя горячей воде слегка обжигать кожу. Ему самому от себя противно. Так хотел быть взрослым, решать проблемы разумно и говорить словами через рот — а теперь подслушивает под дверью, точно дошколенок, которому узнать бы, что подарят на Новый год. А главное, он и понять ничего не может, и накручивает себя, как гребаная юла: из Шастовых слов понятно, что к нему хочет приехать кто-то, кого тот не очень хочет видеть, и там, возможно, замешан ребенок. Обрывки фактов складываются в уродливое полотно. Может ли быть, что у Антона где-то есть дети? Уж не поэтому ли он пропал так надолго? Арсений тупо смотрит на воду. На руки. Снова на воду. Вздыхает — и заставляет себя выйти на кухню, натягивая по пути улыбку. — У вас все в порядке? Я почти закончил, — начинает он, но спотыкается на полуслове. Его мама, его нервная, задолбанная подготовкой мама, стоит у Антона за спиной, обнимает короткими руками за плечи — а Шаст не сопротивляется даже. Арсению кажется, что у того на глазах выступают слезы — но Антон поворачивается, и едва заметный блеск в уголке глаза пропадает, как наваждение. Хотя выглядит он не грустным даже, а придавленным стотонным грузом. — Видимо, не в порядке? Арс хлопает ресницами. Мама торопливо делает шаг назад, возвращаясь к недорезанной ветчине. — Все в порядке? Все в порядке, — говорит она, и это, честно, выглядит еще хуже, чем неловкое молчание. Арсений переводит взгляд с нее на Антона, пытаясь понять, что здесь, черт возьми, происходит. Из головы вылетают и Эд с Егором, очевидно, застрявшие в очереди из таких же забывчивых дураков, и отец, который должен уже быть на подъезде к дому. Остается лишь гадкое, липкое предчувствие беды — мазутом застывает на пальцах, и от контраста со светлым семейным праздником становится еще хуже. Арс с трудом напоминает себе, что не может ничего требовать, хотя так и тянет взять Шастуна за плечи, встряхнуть хорошенько, выбить из него все до одной интриги. Но — нет. Улыбка застывает на лице, как приклеенная. — Эм, — жмется Арс, комкая выжатую тряпку. — Еще что-то нужно сделать? Телефон звонит снова — заходится вибрацией, и Арс машинально кидает взгляд на экран, но номера нет в контактах, потому что там — бездушное «+7 981…». Ноль информации. «А чего ты ждал?» — Не бери трубку только, — быстро говорит мама. Антон почему-то усмехается, хотя взгляд все еще стекленеет. — А кто говорил, что семья это святое и нужно помогать всем? Что любить родственников нужно? А дальше — происходит то, чего Арсений совершенно не ждет. Его чудесная светлая мама тяжело опускает нож на столешницу, вздыхает. — Да пошли бы они все в жопу. Смешно. Арс — взрослый мальчик, догадывается, что его родители иногда пьют, иногда — курят, наверняка занимаются сексом. Его не должно бы шокировать то, с какой легкостью слетают с маминых уст грубые слова. Но шокирует почему-то — и он смотрит глупо, моргает часто, зачем-то присаживается рядом с Антоном, понимая, что его почти наверняка прогонят. — Долго объяснять, — наконец говорит Шастун, глядя на него в упор, — но это ж лучше, чем ползать под дверью и подслушивать, да? Арсений краснеет густо, точно плотный алый акрил выплескивается на лицо. — Если ты будешь орать или обидишься, я пойму. — Давно я в последний раз орал или обижался? — Ну… — Арс мнется, всерьез пытаясь вспомнить. — Я тоже давно не косячил. Телефон начинает звонить снова. Все молчат — секунду, две, и наконец мама тянется через весь стол, сбрасывает вызов, и Шаст смотрит на нее с такой любовью, что у Арсения на мгновение вспыхивает внутри ревность. Смешно и глупо — это, черт возьми, его мама, женщина, которая наполовину воспитала Антона, и ясно, что он ей как минимум благодарен. И все-таки. Арсений эгоистично привыкает, что с таким теплом Шаст смотрит только на него. — Новый год скоро, — тихо говорит мама. — И? Нужно всех простить? — улыбается Антон. — Нет. — Она заправляет салат майонезом, плещет в миску половину пакета, не жалея. — Нужно оставить этот цирк шапито в уходящем году, чтобы дальше идти с чистой совестью. — Пауза. — А совесть у тебя чистая, не сомневайся. — Ничего не понятно, но очень интересно, — вклинивается Арсений лишь потому, что чувствует себя лишним. Ему, конечно, чертовски хочется замереть, остаться, законно подслушать чужой разговор, возможно, вовсе не предназначенный для его ушей. Наконец узнать больше про прошлое близкого человека — обычно скрытое за семью печатями и завешенное замками. Его не замечают будто, вот-вот проболтаются о том, что именно происходит — но это было бы нечестно. «Ну да, ты же такой до пизды правильный». — Арс, я… — Антон спотыкается на полуслове, глотает буквы: волнуется. Арсения так и тянет его обнять, но при маме получается лишь положить ладонь поверх чужой руки, надежно скрытой столешницей, и бережно погладить его пальцы своими. — Я не особо хотел болтать об этом, ну, что было, то прошло. С семьей мне не особо повезло, это правда. Но есть же ощущение, что нужно пройти это и тогда уже забить? — Ты ничего не обязан говорить, — торопливо говорит Арс, потому что, ну, это правда. — Мое любопытство не стоит твоего дискомфорта. — Если и есть дискомфорт, то он точно не от тебя, — серьезно комментирует мама. — Да ну дайте собраться с мыслями! — Антон повышает голос, и от этого становится в разы тяжелее, но Арсений не то чтобы может его винить. — В общем, ты спрашивал, как так получилось, что я оказался подкидышем в вашей семье. — Мы любим тебя как родного! — Да теть Тань! Арсений, не сдержавшись, хихикает: ситуация напоминает плохой ситком. — Да блин… Я не сомневаюсь, спасибо, но речь не об этом. Короче… — Шаст жмется, и Арс уже думает напомнить ему, что тот ничего не должен рассказывать против воли, но дальше информация вырывается из него потоком, и уже не получается вставить ни слова. — Мои родители, очевидно, не очень хотели ребенка. Не хотели, но решили оставить, аборт — грех, все дела. И они пытались, реально, не то чтобы меня там били ногами или что-то в этом роде. Но им явно было неудобно, не прикольно, и на меня забивали, тупо как на хомячка, вроде купили, а как ухаживать — неясно. Я болтался, как говно в проруби, но не очень понимал, что именно не так, пока не пошел в школу и не увидел, какие еще бывают семьи. А потом… Антон замолкает ненадолго. У Арсения все зудит от желания обнять его посильнее, потому что — так не должно быть. Не должен человек называть свое детство неплохим уже потому, что его не били ногами — или что-то в этом роде! Но Шаст рассказывает так обыденно, что кажется — привык. Привык и смирился, и это обиднее, блять, всего. — А потом появились твои родители. — Антон улыбается нежно. — Я не вдавался в подробности, знаю только, что они подружились с моими, стали помогать, как могли, забирали меня ненадолго, на рыбалку возили… Короче, все то, что обычно в семье происходит. А дальше ты и сам знаешь. — Но это же… — Арс косится на маму и глотает вертящееся на языке «пиздец». — Это же так не должно быть. — Не должно, — кивает Шастун. — Может, дальше было бы лучше, а может, еще хуже. Скорее второе, потому что, чем больше времени я у вас проводил, тем сильнее убеждался, что по мне особо никто не скучает. Меня ждали, кормили, одевали, но не любили, это факт. — Антон устало трет пальцами переносицу. — Я долго приходил к мысли, что это не потому что я какой-то кривой и косой, просто им не очень было нужно. — А потом? Вопрос вырывается прежде, чем Арсений успевает подумать, что это бестактно, неправильно и вообще. — А потом папа заболел. Я вернулся, чтобы быть поближе, пошел в магистратуру, чтобы совсем уж не тормозить свою жизнь. В это время казалось, что все, ну, почти норм, мы даже начали общаться. Может, дело в том, что я вырос и стал не надоедливым сопляком, а кем-то, с кем можно говорить, как на равных. — Антонов голос ломается и становится тише. — А потом он умер, и сказочка кончилась. — Шаст… Арсений, честно, понятия не имеет, что нужно говорить в таких случаях. — Норм, норм. Чего покис? — Антон улыбается, но и дураку понятно, что через силу. — Мама ушла почти сразу после него, видимо, друг друга они все-таки любили. Типа, неразлучники, где один, там и второй. Я еще жил в Воронеже, не особо знал, куда приткнуться, и вообще, казалось, что дальше ничего нет. Не депрессия, конечно, но не ясно было, куда податься и как вообще это все. Были недолгие отношения, работа, короче, все, что обычно происходит в жизни, но… — Но мы затащили его обратно домой, — заканчивает мама. Арс вздрагивает: он почти успел забыть о ее присутствии. — Домой, да, — тянет Шаст. — Это верно, что домой. Не то чтобы затащили, но предлагали приехать в Питер, типа, перспектив больше, и люди близкие как-никак. Я ломался какое-то время, но, как видишь, приехал. Вот. Это если вкратце и без лишнего драматизма. Арсений думает, что в такой ситуации вообще не может быть лишнего драматизма. Для него, домашнего, в общем, ребенка, слова Антона — кромешный ад, но куратор рассказывает так отстраненно, не вдаваясь в подробности, не проявляя особых эмоций — чистая хронология. Умер отец, умерла мама. Ну, не любили и не любили — черт с ним. То ли пережил это все, то ли нуждается в походе к психологу, чтобы не закапывать боль в самую глубь души — одно из двух. — И хорошо, что затащили! — горячо говорит мама. — Вся оставшаяся родня у тебя все равно змеюки подколодные, и даже извиняться не буду. Арс чувствует — есть еще какая-то история, которую он не знает. Но это вполне можно выяснить и потом. — Я пытался наладить связь, одна кровь все-таки, — морщится Антон, — но, видимо, зря. Там только Питер глаза застилает, и срочно нужно, чтобы троюродная тетка пожила у меня в свой отпуск, а пятиюродной сестре Ларисочке надо бы помочь со вступительными в универ. Антон же хорошо знает математику! А может, и взятку кому занесет… Тьфу, блин. — Так у тебя есть еще родственники? — наивно удивляется Арсений. — А где они, прости, шлялись все это время? Мама фыркает слишком громко. — Так им было ничего не нужно.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Новый год все-таки наступает. Арсений запоздало понимает, что их кухня — неприлично крохотная даже для такого количества людей. Отец, едва успевший приехать по предпраздничным пробкам, Егор и Эд, уместившиеся на одном, пусть и очень широком стуле, Антон, к которому Арс жмется доверчиво, окончательно наплевав на возможное родительское сопротивление. К счастью, те либо не замечают, либо делают вид, что не замечают, как их сын медленно перетекает вбок, закидывает ногу на кураторское колено и кладет голову на плечо, слушая президентскую речь. Становится громко. За окном уже вспыхивают первые всполохи салютов, — Арс вздрагивает, точно испуганный щенок, и Антон осторожно гладит его по бедру, — Эд открывает шампанское, и пробка чуть не сносит люстру. А после — все торопливо подставляют разномастную посуду, загадывают желания — во всяком случае, Арсений загадывает, и в это почему-то хочется верить. — Похоже на детство, — первым нарушает тишину Арсений. — Мы ж так не отмечали все вместе сколько?.. Ну, лет пять? Ему вдруг становится дико неловко: у него-то было детство с хлопушками и елкой, а каково Антону слышать эти истории? С другой стороны, Шаст ведь тоже был частью его — их — семьи, делил подарки и суетливо помогал нарезать оливье с винегретами. Но это ведь не то же самое, что быть с родными родителями, да? — Не, Арс, не похоже, — вклинивается Эд. — Знаешь, почему? Арсений только приподнимает бровь, мол, давай, удиви меня. — В детстве ты ничего не решаешь, что предки скажут, то и делаешь, то и жрешь, туда и живешь. И из желаний у тебя только новая машинка и набор «Лего». Типа, ноль серьезных решений, понимаешь? — А чем это плохо? — спрашивает Егор. — Ничем, если предки хорошие, — легко отвечает Выграновский, и Арс чувствует, как напрягается сидящий рядом Антон. — А если не повезло в этой лотерее, то извини, малыш, но ты зависишь от идиотов. — Эд поворачивается к родителям Арса и смущенно кивает. — Это я не про вас, конечно, вы как раз классные. А вот у меня дома не очень было. А переиграть-то это нельзя никак. Арсений думает, что не ценил то, насколько ему повезло с семьей. — Я понял, о чем ты, — подхватывает Шаст. — Типа, чем взрослее становишься, тем больше решаешь сам, и если загадаешь счастье, то можешь его хотя бы сам и обеспечить, а не ждать, пока возьмут за ручку и отведут в лучшее будущее. — Ну вот! — радостно кивает Эд. Арсений усмехается. — Знаете, ребят, есть люди, у которых и к тридцатнику есть только мысль о том, что кто-то их отведет к счастью, а чтобы хоть что-то сделать ради этого… Не, не их история. Антон смотрит на него почему-то с нескрываемой нежностью, хотя он, кажется, и не сказал ничего особенного. — А еще, — продолжает Выграновский, — с возрастом понимаешь, что сама по себе смена даты ни на что не влияет, и если не поднять жопу, то так и будешь наступать на одни и те же грабли и сидеть в говне, хоть двести тыщ лет пройдет. И это просто еще одна ночь в году, ни больше, ни меньше. Арсений опасливо косится на отца — тот может и вскинуться на резкие Эдовы выражения, но мужчина лишь укоризненно качает головой. — У меня есть претензии по форме, но с содержанием я согласен, — чеканит он, поднимая в воздух цветастую кружку, служащую сегодня бокалом. — Звучит как тост? — Вот и дорос до того, чтобы пить с родителями, — фыркает Арс. — Что дальше? — Дорастешь до того, чтобы просыпаться не в одиночестве, — улыбается мама. Мальчишка невольно краснеет до кончиков ушей, едва сдерживается, чтобы не кинуть кокетливый взгляд на сидящего рядом Антона. Впрочем, тот и сам осторожно задевает его коленом, давая понять, что оценил ироничность сказанного и, выждав секунду, все-таки говорит: — Ну, теть Тань, это еще рано. Доучиться сначала нужно. Егор хихикает — но никто, кажется, не понимает, почему. За окном кричат люди и взрываются цветастые кляксы салютов.