На птичьих правах

любовью чужой горят города, извилистый путь затянулся петлей. когда все дороги ведут в никуда, настала пора возвращаться домой.

Когда мама в очередной раз зовет их в деревню, отмазываются оба. Арсений отмахивается тем, что у него сессия, Антон, хихикая, поддакивает, и они улыбаются друг другу синхронно — кажется, будто по одним их взглядам можно понять, что именно происходит, и то, что у Арса за ребрами взмахивают крыльями сотни крошечных бабочек. Он себя чувствует странно — чувства будто зудят внутри, приятно почесываясь, вызывая не обжигающее, а уютное приятное тепло. Одно «но» — скрывать эту историю становится все сложнее. Антон — случайно ли? — всегда оказывается рядом, точно и сам взрывается от нетерпения. Рядом — на лекциях, скользящий секундным, но таким теплым взглядом, и после пар, встречая Арса где-нибудь во дворах, а лучше — у соседнего метро, чтобы наверняка. Они ездят по магазинам в другую часть города, теряются среди полок супермаркета, разговаривая ни о чем, обсуждают все, от алкоголя до книг, от школьных лет друг друга до перспектив на будущее. Такие осторожные и безрассудные одновременно, будто полюбившие внезапно играть с огнем. На неделю тишины и спокойствия у них обязательно приходится день, когда кто-то сходит с ума, решая пройтись по канату над пропастью из пиздеца. Так Арсений, проходя с одногруппниками мимо курящего Шастуна, доверительно сообщает, что курение убивает, и тот смотрит на него с таким теплом, что непонятно, как их не поймали с поличным. Антон же на паре, вызывая Арса к доске, вздыхает и выдает неоднозначное: «Ты что, придурок, что ли?» — эта фраза становится у них рефреном, к которому возвращаются то и дело, а смеются каждый раз, как в первый. Словно они — незадачливые преступники, которым чудом удалось всех обмануть. А теперь — мама. Чем меньше времени остается до Нового года, тем сильнее играют в ней семейные чувства: то и дело они собираются на домашние ужины, а однажды — варят глинтвейн, который Арсений пробует под пристальным взглядом отца. Антон встраивается в их жизнь легко, и это правильно, да — точно потерянный кусочек мозаики встает на свое место, а без него картина и не может быть цельной. Арсению кажется, что он сходит с ума — да только родители, видимо, чувствуют то же, потому что зовут Антона везде. Вот и теперь — они оба синхронно вздыхают, вспоминая непролазные дачные сугробы, почти полное отсутствие связи и наверняка заметенную снегом спутниковую тарелку, так что, вполне может статься, они даже по телевизору смогут смотреть три канала. А как же перспектива ходить в туалет в тридцатиградусный мороз на улицу? А каждое утро вставать в холод, чтобы протопить замерзший за ночь дом? Все это не воодушевляет совершенно. Арс с Антоном сообща отмазываются от поездки, точно от надоевшей обязанности, и вроде как ставят на этом крест. Зачем им, действительно, туда ехать? А пятничным вечером — все равно оказываются в Антоновой машине, и, когда они выезжают за пределы Ленинградской области, Арс громко вздыхает, украдкой косится на водителя, смотрит в зеркало заднего вида, где ловит материнский взгляд. В нем — такое умиротворение и благодарность, что и мороз, и сугробы внезапно обретают смысл. В конце концов, не важно, где, важно — с кем. Арсений тихо мурлычет себе под нос затертую, но любимую «Physical» и едва заметно краснеет, когда Антон начинает ему подвывать. Потому что «I know you got my back and you know I got you», и в этом определенно должен быть смысл. Должно быть, люди сходят с ума в тот момент, когда начинают раскладывать на цитаты попсовые песни. Когда фары освещают проржавевшую решетку забора кислым лимонным светом, Арс понимает, что Антон раньше здесь не был. Раньше — значит, в том самом детстве, где они пересекались так часто, но почему-то никогда не в деревне. Вспоминается, как он выбирал: уехать к бабушке, в царство свежей клубники с грядок, ловли ящериц и песочных речных берегов, или остаться в городе, куда иногда — только иногда! — заезжал Антон. А теперь и выбирать не нужно. Арсений улыбается как-то особенно блаженно, вздыхает, прежде чем шагнуть в промерзлую задверную тьму, и быстро помогает перетащить пакеты. По обыкновению, еды они везут на небольшую футбольную команду, а когда Арс находит в багажнике очередную порцию звенящих стеклянных банок, он и вовсе шутит, мол, сколько в этом году будет заготовок? Но его никто не слышит. Счастье растекается внутри, зыбкое, и его страшно даже коснуться — будто все может разлететься на части, не оставив после себя ничего. А впрочем, чего еще ждать от мира, где даже смерть — внезапная, пробирающая до костей? Арсений жмурится, прогоняя незваные мысли, и за шкирку вытряхивает себя из тоски — точно нашкодившего котенка. Не время ведь. Он пытается жить сейчас. Ноги — к печке, которую папа топит поспешно, чтобы никто не успел замерзнуть и не размазывал потом сопли. Хорошую «городскую» куртку — на крючок на кухне, а на замену — старый дедов пуховик. Пуховик пахнет бензином и пылью, и Арс отстраненно думает: вот она, русская связь поколений, в этой нелепой одежде, растянутых трениках, сшитых, наверное, еще в царской России, и в валенках на босу ногу. Неудобные вещи от этого будто становятся лучше, роднее, что ли, и снимать их не хочется. Арсений мельком думает, что Антон носит его одежду по тому же принципу, и от этого становится тепло — даром, что дом еще не протопили. Хочется лечь, поднять в воздух котячьи лапки и лежать так всю жизнь, греясь накатившим вдруг теплом. Шаст, впрочем, играючи ломает его планы, когда выгружает на потертую столешницу три большие стопки тетрадей. Те рассыпаются бесконечной массой, что-то валится на пол, и Антон, шипя, ползает по пыльному ковру, спотыкается о стул, едва не падает, но наконец собирает все заново и садится с максимально сосредоточенным видом. — Ты серьезно? — спрашивает Арсений скорее удивленно, хотя какая-то детская обида так и рвется наружу. — У нас разве не выходные? Он, конечно, лукавит. Ни о чем таком они не договаривались, и вполне логично, что у Антона накопилось работы — он ведь кучу времени уделяет их отношениям. Понимая это, глупо закатывать скандал, и Арс лишь улыбается, переводя резкий вопрос в шутку. — Я тоже не в восторге. — Шаст кривится будто бы виновато, и Арсению окончательно становится стыдно: в самом деле, он ведь не по своей воле притащил сюда эту макулатуру. — Но сессия, хуе-мое… — Антон! — возмущается откуда-то с кухни отец. — Для преподавателя ты выражаешься недопустимо! — А для уставшего человека — допустимо! — тут же парирует мама. Арс хихикает глупо, оглядывается на кухню, где родители тихо переругиваются на тему педагогической этики, и, не сдержавшись, сползает на пол, вытягивает ноги, касаясь Антоновой стопы самым кончиком большого пальца. Комната — маленькая, уютная, и он уверен, что, со своей любовью к сидению на странных поверхностях, не вызовет ни у кого подозрений. Антон, улыбнувшись, придвигает к нему ногу, открывает первую тетрадь. — Мы еще можем сжечь это все к хренам, — усмехается Арс. — Как раз баню топить нужно. Отец на кухне страдальчески вздыхает. — Ты-то куда! — Успокойся. Они не учитель и студент, они друзья, ладно? — Да хоть любовники, матом-то зачем! Арсений едва сдерживает смех. Антон, кажется, тоже — надувает щеки, едва не затыкая рот ладонью, и оба переглядываются так, что все тайное становится явным. Благо, родители на них и не смотрят — занимаются чем-то своим, мама гремит сковородками и уже через секунду ворчит на слишком мелкую купленную картошку. Арса вся эта ситуация согревает невероятно: не только потому, что в доме становится тепло, а в печи потрескивают сухие поленья, но и где-то внутри, на куда более глубоком уровне. Он ненароком думает, как же ему все-таки повезло: влюбиться в единственного парня, которого его родители рады видеть вообще всегда, и, хотя причины этого ему до сих пор не вполне понятны, этого достаточно, чтобы расплыться в довольной улыбке. — А-а-а-а-арс! — тянет Шаст, оборачивается, а в глазах так и вспыхивают крошечные искры-молнии. — Иди сюда. По его тону Арсению кажется, что идти нужно в каком-то странном, особенном смысле, а тяжелый взгляд, которым Шаст припечатывает его к полу, и вовсе вызывает противоречивые ощущения. Он оборачивается на родителей — те совместно чистят картошку, склонившись над ржавым мусорным ведром, — и думает, что, наверное, ничего около-эротического не планируется. Впрочем, взвинченный Антон не становится от этого менее сексуальным. — Что такое? — спрашивает Арсений, опасливо садясь рядом. Их разделяют несколько стопок тетрадей, разложенных по всему столу. Что-то, видимо, уже проверено, что-то ждет своей очереди. В руках у Антона — одна-единственная тетрадь, где Арс с трудом, но узнает свой почерк. — Ты какого хрена тут нарешал? — спрашивает Шастун, тыча пальцем в бумагу, которая, кажется, вот-вот протрется от такого напора. — Это что вообще? Арсений двигает стул ближе, садится рядом, почти касаясь его плечом. И эта близость, невинная, легализованная на все сто, вызывает умиление — хотя напряжение не спадает. Антон смотрит на него вроде бы злобно, но еще — печально, будто он, Арс, не оправдал ожиданий. И хотя это лишь одна работа, от которой не зависит масштабно вся их любовь, Арсению становится стыдно. Он берет тетрадь, заглядывает внутрь — так и есть. Те самые задачи, которые он решил в два раза больше положенного, а после — скидывал Антону нелепые тесты, вроде «Выберите, что вам больше нравится, быть отдающей или принимающей стороной в оральном сексе?». Как итог — Арс отлично помнит, что оба выбрали и то, и другое, но вот теоремы вылетают из головы почти сразу, и даже сейчас он смотрит на условие задачи, лишь наугад придумывая, как ее решить. — Это геометрия, — вздыхает Арсений, глядя на построенное сечение. — Знаешь же, у меня она… со скрипом. Оправдание так себе. Да что там — сама необходимость оправдываться расстраивает и бесит, и это мотивирует лучше любых оценок. После Антонова взгляда он не только это готов выучить, а всю высшую математику разом, если только хватит ума. — Знаю, поэтому и занимался с тобой. Приезжал с бумажками этими, чтобы ты такую же задачу даже не начал делать? Арс, ну… Арсений оборачивается снова и, убедившись, что на них не смотрят, кладет кончики пальцев на чужую ладонь. Невесомо и вроде бы незначительно — но так хочется, чтобы их связь не прерывалась даже сейчас. Хочется знать, что так еще можно. Ему действительно стыдно: даже сейчас, когда Шаст отчитывает его за плохую оценку, он думает больше о том, чтобы его не разлюбили, чтобы и дальше считали достойным. — Я исправлю. Можно исправить? — Нельзя. — Антон медлит, будто обдумывая что-то. — Никому нельзя, и тебе, значит, тоже. Я не хочу, чтобы кто-то подумал, будто ты у меня любимчик, и если когда-то вскроется, что мы знакомы, я должен быть уверен, что все честно в этом плане. Понимаешь? Арсений почти уверен, что вместо «знакомы» должно было быть что-то другое — окончание той фразы так и читается во взгляде напротив. Он с удивлением понимает, что Шаст защищает их же: от сплетен, от пересудов, от желания раскопать их личную жизнь дальше, чем они оба готовы показывать. А они — в принципе не готовы. — Ставь, что есть, — пожимает плечами Арсений, хотя на баллы ему не то чтобы наплевать. — Потом вытащу чем-нибудь, а если не вытащу, то сам заслужил. Подучу еще… сам, на этот раз, чтобы тебя не дергать. Антон вздыхает устало. — Ты можешь меня дергать, я твой куратор, в конце концов. Арс давится смехом: слова «дергать» и «конец» в одном предложении складываются в настолько ублюдскую шутку, что хочется плакать, и он от греха подальше только кивает благодарно и сползает обратно на пол. Антон провожает его странным взглядом, но почти сразу возвращается к проверке тетрадей. Отвлекать его уже как-то неловко. К моменту, когда ужин готов, Арсений уже пригревается, сворачивается у печки калачиком и почти дремлет — до тех пор, пока до него не доносится поток холодного воздуха. — Что там? — лениво спрашивает он, приоткрывая один глаз. — Папа пошел за дровами, будто дел нет больше, — отзывается мама. — Антон вроде в туалет побежал, дурак, в одной футболке. На улице что, лето? «Заболеет, мне его потом лечить», — думает Арс, и уже через секунду она выпаливает: — А вот заболеет, кто его лечить будет? — Вот-вот, — поддакивает Арс. К горлу опять подступает комок нервного смеха, а еще — хочется по-собачьи прижаться носом к окну, выглядывая Шаста, будто за те пару минут, что его нет, можно сильно соскучиться. Арсений помнит: в детстве у них была собака, которая при встрече скакала до потолка, даже если их не было всего полчаса. Он не понимал раньше, но теперь уже не осуждает. — Я вообще сказать хотела… — Женщина медлит, присаживается на край постели, и кажется, что сейчас будет либо очень хорошо, либо очень плохо. — Хорошо, что вам с Антоном так повезло друг с другом. Разные совсем, а что тогда ладили, что сейчас вообще не разлей вода стали. Арсений вздрагивает. Вроде и не сказали ему ничего плохого, даже напротив — почти похвалили, а сердце все равно удар пропускает, а в голове будто взрывается дымовая шашка. Слишком уж хитрые у матери глаза, слишком быстро он сам растягивает в улыбке губы и, точно против своей же воли, кивает, пряча взгляд. — Мы подружились, да, — говорит он, старательно делая безразличный вид. — Правда, стараемся не афишировать. Как Антон и говорил, лучше от этого никому не станет. — Это правильно. Безопасность — превыше всего. Она кивает важно, будто имела в виду что-то кроме очевидного. Арс думает: при чем тут вообще безопасность? Не репутация, не адекватное отношение со стороны преподавателей и студентов, а именно безопасность, будто им ноги переломать могут за эту дружбу. Он уже хочет задать вопрос, но дверь хлопает, в очередной раз обдавая его ледяным воздушным потоком, а через секунду слышится гулкий грохот. Отец приносит дрова. Мама напоследок треплет его по щеке, будто ему, черт возьми, пять лет, и идет наливать чай.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— В Крыму летом классно, — мечтательно улыбается Арс, когда они с Антоном сидят по разные стороны дивана. — Солнце, жара, и плавать можно, сколько угодно. — Ага, и детей — полный пляж, только и спотыкайся о карапузов, и дай бог, чтоб они были одеты хотя бы в трусы. Шаст смеется, но взгляд у него теплеет, и видно, что к морю ему хочется тоже. То ли просто отдохнуть от чертового колледжа, этих планов, планов на планы и отчетов об отчетах, — бумаг у него больше, чем работы со студентами, разве не бред? — то ли согреться после промерзлой Питерской осени, то ли надышаться размазанными по асфальту абрикосами и наесться арбузов на год вперед. Арсению, со всей его наивной влюбленностью, хочется Антона — быть рядом, касаться, обнимать до хруста в ребрах и бесстыдно лапать друг друга в кабинках для переодевания. В его фантазиях песок не забивается в плавки, а тучные тетки в очереди не орут, чтобы они выходили поскорее — на них вообще никто не смотрит, и можно часами целоваться, неловко лапать друг друга в воде, несмотря на грязь и всевозможные инфекции. Воображение само дорисовывает идеальный мир, хотя Арс, ведомый гормонами, почти уверен, что с Шастом ему будет идеально всегда. — Знаешь, о чем я думаю? Арс вздрагивает почему-то: в голову лезут непрошеные сомнения и абсолютно нелепые варианты следующих Антоновых слов. Что им нужно расстаться? Что никто не полетит в Крым, потому что ему приснилось, что самолет непременно разобьется о взлетно-посадочную? Что лучше не есть жареную картошку ежедневно, а то оба потолстеют, как колобки? — Никаких идей, — вместо этого говорит он. — Что Крым — это, конечно, классно, но я не хочу просидеть еще полгода в ожидании. Типа, можно бесконечно обсасывать, как там и что будет, и пропустить все оставшееся время, понимаешь? Арсений поднимает на него недоверчивый взгляд. — Ты когда успел стать таким философом? Вопрос, конечно, сформулирован криво. Арс знает, что Антон — больше, чем просто преподаватель, больше, чем любовь к футболу и пиву, и в голове у него целая гребаная библиотека. Нечему удивляться, когда он генерирует неочевидные, но интересные мысли. Но вопрос в том, почему именно сейчас. — Я просто не хочу, чтобы мы проебались. Тем более, когда чего-то так ждешь, есть вариант, что завышенные ожидания убьют весь кайф. Типа, ты себя накрутил, что все будет на сотку, а оно на девяносто пять — и все, пизда котенку. — Девяносто пять? Как бензин, — невпопад выпаливает Арсений, заставляя Шаста усмехнуться. — А… к сексу это тоже относится? Ну, если долго ждать… Он, честно, не хочет быть извращенцем, который сводит все до единого разговоры к одной теме и не может думать ни о чем, кроме членов. Но растущий организм берет свое, — возраст такой! — и сам факт близости любимого человека, одетого, к тому же, в его собственную футболку, в пустом доме… Арсению плевать даже, что у них не камин, а старенькая, пыхтящая угольной пылью печь, интерьер далек от идеального, а за окном воет соседская цепная собака. Хотя нет. Собаку все-таки жалко. — Нет, не так, — говорит Антон со всей преподавательской серьезностью. — Там, наоборот, лучше не торопиться, чтобы не накосячить так, чтоб в монастырь наутро собираться. И чтоб всю жизнь потом тошнило от вида члена. Арс пожимает плечами. Ему эта серьезность поперек горла — нет, ясно, что нужно подойти к вопросу с некоторой ответственностью, но Шаст, кажется, перегибает. Заботится так сильно, что боится сделать лишний шаг, и движутся они чертовски медленно — настолько, что хочется выть. В глубине души Арс уверен, что серьезной моральной травмы у него точно не случится, а если и да — то от длительного воздержания и нереализованного возбуждения, но спорить, конечно, нет смысла, да и вряд ли это приблизит их к цели. — Обидно, наверное, когда тошнит от вида члена. Вот так сходишь поссать… — вместо этого говорит он. Антон сгибается в приступе смеха, чуть подергивает ногами, становясь похожим на большого шумного котенка, но ответить уже не успевает: возвращается мама, и оба как по команде замолкают, хоть и переглядываются смешливо. И если в колледже Арсению нервно от того, что их могут поймать на малейшем лишнем взаимодействии, то здесь — легче. Знает ведь, что родители если и не будут в восторге, но уж точно не убьют и даже никому не расскажут. Арсений думает, что ему, в сущности, повезло. У многих нет и такого уголка безопасности — понимания, что его примут, даже если это всего два человека в мире. А если добавить в уравнение друзей, то он, получается, один из самых счастливых людей. Как мало для этого было нужно. — Кто следующий? Бегом, там баня стынет, — торопливо говорит женщина, копошась в старинном комоде, где, Арс подозревает, куда больше ветоши, чем нормальных вещей. Но она все-таки выуживает махровое полотенце и кидает в их сторону. — Я еще подожду, пока остынет окончательно, — первым говорит Шаст, капитулирующе вскидывая ладони. — У меня давление, шаг влево, шаг вправо, и все, копайте могилу. Женщина тормозит всего на секунду. — Ну да, могилу сейчас вообще неудобно копать, земля замерзла. Арс, значит, ты пойдешь. Арсений нехотя подбирает чертово полотенце — так лениво выбираться из теплого дома и шагать в ледяную тьму, пытаясь не упасть с тонких досок, заменяющих нормальную дорогу до бани, — но все-таки улыбается, когда Шаст наклоняется к его уху. — У вас это семейное, — шепчет едва слышно, и Арс не успевает уже уточнить, что именно: с улицы влетает отец, чьи короткие волосы успели заиндеветь на морозе, и мама выталкивает его мыться. И — приходится идти. На улице начинается метель, чертова собака воет еще громче, с таким надрывом, что Арсу даже не страшно, зато хочется забрать бедного пса домой и реабилитировать долгие годы, но приходится ползти до бани, спотыкаясь о заледеневшие сугробы. Ноги в тяжелых резиновых калошах замерзают почти сразу, предбанник продувается со всех сторон, и он едва успевает скинуть с себя одежду, прежде чем влететь в крохотную баню, где воздух, напротив, раскален до предела. Где-то здесь Арсений все-таки начинает мечтать о городе — ровно в момент, когда пальцы горят от неосторожного прикосновения к железной ручке бака, в котором кипятится над печкой вода, и он едва не поскальзывается на размокшем полу, лишь в последний момент умудряясь опереться на полку, а после — долго вытаскивает из ладони занозу. В бане жарко до слез, и выжить кажется важнее, чем качественно помыться, поэтому он лишь наспех мажется гелем для душа и смывает уже чистой холодной водой. Шампунь здесь старый, едва не заросший паутиной, и Арс не решается его использовать, зато с горечью замечает, что травянистый лекарственный запах — чисто бабушкин, как и оставленные на полочке у запотевшего зеркала шпильки для волос. Сколько же они здесь лежат? И как скоро щемящие доказательства чужой смерти перестанут подстерегать его на каждом углу? Шум за дверью раздается внезапно, но очень вовремя — Арсений отвлекается, выныривает из болезненных воспоминаний и, безуспешно пытаясь вытереть потные ладони о потные же бока, прислушивается к происходящему там. — Можно? Антонов голос почему-то кажется неожиданным, хотя, в целом, неудивительно, что он решил заглянуть. Арсений тупо кивает, забыв, что Шаст еще не умеет видеть сквозь стены, а после — задает еще более глупый вопрос. — Что? — Зайти, ну. Я подумал, что вместе помыться быстрее, ну, если ты не против. У Арсения в голове — яркие картины их прошлого «вместе помыться», но он, несмотря на них (а может, именно из-за них), соглашается. Антон, видимо, не сомневался в успехе, потому что заходит почти сразу, раздетый уже догола, и оставляет открытой дверь. — После нас же никто не пойдет, да? Арс подавляет внутреннее сопротивление — его с детства учили не оставлять дверь вот так нараспашку, но здесь нет никого, кто читал бы нотации. Он встряхивает головой, будто физически избавляясь от навязчивых детских воспоминаний, и Шаст, видимо, почувствовав каким-то невероятным образом его настроение, тянется, обнимает, вжимается прохладным еще телом в Арсово — горячее. И хорошо, что печаль, точно по волшебству, отступает, но Арсению так отчаянно хотелось бы уметь прогонять ее самому, а не полагаться на другого человека. Даже если этот человек вроде не собирается уходить и всегда готов поддержать. Потому что самому себя важно поддерживать тоже. Антон гладит его как-то особенно бережно, ладони скользят по коже, но в этом, кажется, нет ни капли сексуального. Арс даже чуть отшатывается, когда тот неожиданно касается языком его уха и облизывает щеку — потому что, ну, грязно же, пот стекает тяжелыми каплями, разве не противно? Вот только Шастун уходить не торопится, но отступает, когда Арс в очередной раз рвется к жестяной бочке и поливается из ковша. — Ты как, норм? — спрашивает, наблюдая, как Антон и сам сползает на пол: несмотря на открытую дверь, жар уходит далеко не сразу. — Я тебя не дотащу до дома, если что. — А я б тебя дотащил… — полупьяно улыбается Шаст: взгляд уже плывет. — Но не после этой мясорубки, наверное. — Жаль. Короткое слово срывается с губ прежде, чем Арс успевает подумать. Воображение живо подкидывает картинку, где Антон несет его на руках, точно принцессу. В этом видении Арсений почему-то одет в пышное бальное платье, кто-то раскидывает над их головами лепестки роз, и в целом все выглядит настолько глупо, что он, не сдержавшись, хихикает себе под нос, а на недоуменный Антонов взгляд лишь качает головой — мол, не нужно тебе это. Арсению семнадцать — возраст, когда в принципе в новинку находиться с кем-то рядом, когда вы оба обнажены, и не испытывать непрерывного возбуждения. Хотя Шаст, сверкающий голыми бедрами, вызывает прилив крови куда-то в пах, но в целом с этим можно жить — у Арса пар из ушей не идет, а легкое головокружение намекает, что не нужно даже думать о сексе. Они говорят. Обсуждают что-то из жизни колледжа, сплетничают про Стаса — Антон рассказывает, что преподаватели его тоже не любят, и это почему-то греет душу, — про грядущие зачеты. Арсению снова стыдно из-за заваленной работы, и он обещает себе обязательно сдать зачет хорошо — не насосать, а именно сдать, потому что он может. И все кажется на удивление комфортным. Арсений даже почти не стесняется собственного тела, хоть и пытается инстинктивно сжаться в комок — смешно, после всего, что у них уже было, и что услужливо дорисовывает воспаленное подсознание. Но Антон, опускаясь на пол рядом с Арсом, мимоходом целует его так бережно, что смущение почти уходит. И это правильно, да. А потом Антон выгоняет его из бани, потому что ну невозможно же так помыться, и весь боевой настрой исчезает, уступая место желанию лежать на кровати примерно тридцать часов — или лет — подряд. Тем более, что, пока он бежит до дома, щиколотки промерзают, кажется, до костей, и мама встречает его непривычным матерным восклицанием, прежде чем укутать в теплый плюшевый плед, как будто ему шесть лет. Арсений вспоминает, как бабушка после бани осматривала его пристально, придираясь к тому, хорошо ли он помыл черные после пробежек босиком по грязи ноги, а Арс отмахивался и говорил, что это вовсе не грязные пятна, а загар, — ну да, на пятках, и что такого? — ведь бежать и домываться совсем не хотелось. Мамины руки — теплые, пахнущие приправами и оливковым маслом. Арсения, видимо, окончательно возвращают в детство: он садится на покосившийся табурет, позволяя прочесать отросшие волосы, чтобы не спутались до колтунов, и даже не возмущается, когда мама достает фен. Громкое жужжание под ухом мешает смотреть телевизор, но он все равно следит за происходящим на экране — именно в деревне почему-то становится интересно, что там показывают, и даже дешевые криминальные драмы кажутся шедевром. Арсений помнит еще, как с серьезным видом смотрел с бабушкой сериалы, и даже расстроился, когда однажды во время показа последней серии отключили свет. А он ведь до сих пор не знает, чем закончилась та история, оставила ли Марья себе ребенка и выпустили ли Бориса из тюрьмы. Антон появляется внезапно. Стоит под окном, выделяясь на фоне вечерней темноты светящимся экраном мобильника. Арсу смотреть на него тяжело физически — в стекле отражается все происходящее в комнате, но можно заметить, что тот одет в толстовку и, кажется, дрожит от холода, но не спешит заходить в дом. Вместо этого Антон отвечает на чей-то звонок, и лицо его — Арсений не уверен, не показалось ли, — искажается в гримасе не то отвращения, не то боли. Арс подается вперед, но так и не понимает, что именно наблюдает. Антон разворачивается спиной к окну, после — резко разворачивается на пятках, едва не поскальзываясь на заледеневшей дорожке, резко выключает телефон и наконец шагает к крыльцу. Арсению — любопытно и больно. И очень хочется верить, что ему лишь привиделась бездна отчаяния в Антоновых глазах. Мало ли, что можно было понять с такого расстояния, что додумать, в чем ошибиться. К тому же, когда Шаст появляется в комнате и улыбается так, что почти заменяет собой солнце, Арс невольно улыбается в ответ, а тревога почти отступает. — И этот успел покрыться льдом, — ворчит мама, оглядывая Антона. — Сходи вытрись нормально и сядь у печки, оттаешь — и тебя высушим. Шастун не сопротивляется даже. Усаживается на кровать сначала, после — занимает место Арса на табуретке и дает себя вычесать, точно котенка после ванной, но чем дальше, тем тревожнее становится самому Арсу. Потому что взгляд у Антона пустеет будто, но на все вопросы он лишь отмахивается и сводит все к шутке — даже не улыбаясь. — Ты мне не доверяешь совсем? — спрашивает Арсений, еле дождавшись, пока родители уйдут в самую дальнюю часть дома. Стратегия — абсолютно хуевая, в глубине души Арс и сам это понимает. Так глупо еще сильнее закапывать и выдвигать претензии человеку, которому очевидно, черт возьми, нелегко. Но нервы звенят натянутыми струнами, и включается такая детская обида, что теоретически близкий человек не подпускает его к себе. — О чем ты? — Актер из тебя такой себе, — тихо говорит Арсений. — Я же вижу, что что-то не так, но оказывается, мы только на словах не чужие люди, а как что-то серьезное, так ты сразу за десять стен лезешь, и хер докопаешься же. Твое право? Безусловно, но это не значит, что мне будет нормально, я же понимаю, что ты считаешь меня гребаным ребенком неразумным… Его речь становится спутанной, мысли сворачиваются в неприятный колючий ком, срываются с языка непрошеным ядом. Арс и рад бы остановиться, да только истерика нарастает, камень на сердце становится все тяжелее, и с каким-то неотвратимым предчувствием беды он замечает, как Шаст мрачнеет еще сильнее, и вот уже уголки его губ опускаются вниз, хмурятся брови, гаснет притворно-веселый взгляд. Арсений буквально заставляет себя замолчать, понимая, что идет катастрофически не туда, но теперь он боится Антонового ответа. Глупый, глупый мальчишка. — А то, что ты сейчас говоришь, это прям по-взрослому, — выплевывает Шаст как-то особенно ядовито, но у Арса не получается даже обидеться. Во-первых, он прав, а во-вторых, ясно ведь, что Антону тошно, и боль хлещет наружу. — Не решай за меня, пожалуйста, кем я тебя считаю и почему, особенно когда я тебе миллион раз повторял обратное. А то ощущение, будто со стеной говорю. Арсений ведет плечом. В голове вертится едкое «Что-то слова с делом расходятся», но ему меньше всего хочется обострить конфликт и еще сильнее отдалиться от Антона. Если у них и есть шанс не взорваться и не убить друг друга, кто-то должен отступить и поднять белый флаг. — Прости, — говорит он, хотя на душе все еще скребут кошки. — Что я должен думать, если ты ходишь с лицом, будто кто-то умер, но на все вопросы говоришь, что все ок? Даже не то, что ты расскажешь позже, или что просто что-то случилось и ты не расскажешь вообще. Я не хочу вытряхивать ничего. Но зачем пиздеть, что все хорошо, если выглядишь как камень, на который ссут собаки? Он мельком думает: вот неловко будет, если кто-то действительно умер. Арсений же о семье Шаста почти ничего не знает. А после — что опять перегнул палку, и Антон имеет полное право встать и уйти. — А что, ты бы понял, если бы я сказал, что что-то случилось, а я не расскажу? — как-то грустно спрашивает Антон. — Не стал бы дальше копать? — Он тормозит на секунду, смотрит куда-то вбок. — Может, я просто не хочу тебя в эту помойку втягивать, хоть кого-то можно защитить. Особенно тебя. Арсений закатывает глаза. — Ты собрался защищать меня от своей жизни? — Да, если она похожа на пиздец. — Далеко уедем. Арс слышит шаги за дверью, понижает тон почти до шепота, но даже так в его голосе слышатся отголоски былой обиды. — Я же говорю, хватит считать меня ребенком, — наконец говорит он. — Меня не нужно защищать, это не поездка на пляж, где обязательно нужно натянуть нарукавники. Я могу тебе помочь. — Не всегда хоть кто-то может помочь. — Хотя бы быть рядом, нет? — Пауза. — Если тебе это нужно. Ему вдруг становится невыносимо горько. Арсений читал пару десятков книг по психологии и наверняка больше сотни статей. Он знает, что людям нужны близкие отношения, а при угрозе их разрушения может появляться также и злость, и даже гнев. Всем страшно быть одинокими, но и быть уязвимыми — страшно тоже, особенно если знаешь, что другой человек важен. Такой может распять тебя одним словом, только покажи болевые точки — и из спины вскоре будет торчать рукоять ножа. И Арсений злится. Бесится от самой мысли о том, что Антону он, может, не нужен вовсе, и вся его поддержка и помощь — не больше чем навязчивость, детский лепет. В этот момент звенящая в нем уверенность, любовь и ощущение ответной любви — все отключается, уступая место гулко звенящей пустоте. А после — Антон берет его за руку. И клубящаяся тьма отступает на задний план. — Я просто не привык, чтобы кто-то был рядом, — тихо говорит Шаст, и кажется, будто он открывается тоже. — Кто-то помогал, и ваша семья, честно, больше всех. Не знаю, что бы я делал без твоих родителей, они спасли меня в период, когда я сам о себе не мог позаботиться ну тупо из-за возраста. Но сейчас я вырос и думаю, что должен на себе все тащить. Арсений вздыхает. Как хотелось бы взять всю эту грязь, с которой пришлось столкнуться Антону, — и вымыть напрочь. Как хотелось бы изменить его воспоминания на светлые и счастливые — плевать, что Арс не знает, в чем дело, но не будет же взрослый мужчина так напрягаться из-за одного телефонного звонка? А Шаст будто сжимается в комок и едва не воет, значит, что-то где-то пошло не так. — Но тебе не нужно тащить все! — яро возмущается Арс, но быстро тушуется. — То есть понятно, что мы не изменим прошлое, все дела, но сейчас ты не один, и есть люди, которые тебя любят, и впереди тоже есть что-то хорошее, разве нет? — спрашивает он и добавляет одними губами, но Антон, кажется, его понимает: — В конце концов, Крым… На Антоново лицо возвращается улыбка, и хотя это не значит мгновенного решения всех проблем, Арсению тоже становится чуть легче дышать, и он беспомощно пытается нащупать грань между нездоровой зависимостью от другого человека и естественным переживанием за кого-то близкого. Получается чертовски плохо. Но и оставаться в стороне — не в его силах. — Да, это все классно. Но моя семья… — Мы — твоя семья, — перебивает его Арсений, исключительно потому, что эта мысль рвется наружу, минуя все барьеры, и кажется невероятно важной. И плевать, что это сопливая идеализированная картинка, и им сейчас не хватает только взяться за руки и спеть сопливую романтичную песню, пока на горизонт наплывают титры. Или как там принято в романтических комедиях? — Мы твоя семья, — повторяет он снова, наблюдая, как Антон медленно перестает хмуриться. — Не знаю, кто там до тебя докапывается, и ты можешь не рассказывать подробности, если не хочешь. Но у тебя есть семья здесь, и если что, я готов выслушать, окей? Арс сильнее сжимает чужие пальцы — и так сильно хочет верить в лучшее, хотя здравый реализм подсказывает, что сила любви работает далеко не всегда. Ну, если этого будет мало, они всегда могут дойти до психолога, в этом нет ничего предосудительного. Если только Антон захочет. — Слышу голос тети Тани, значит, нас сейчас накормят! — Шаст неуклюже переводит тему, отпускает Арсову ладонь: пальцам тут же становится иррационально холодно, хотя растопленная печь стоит совсем рядом. — Ты не говори им про звонок, ладно? Переживать будут, а смысла в этом ноль. Не хочу никого напрягать. Арсений молчит секунду, гадая, не нужно ли действительно рассказать родителям — те знают про прошлое Антона явно больше него, — но быстро решает, что не хочет рушить такое хрупкое доверие. Кивает. Заставляет себя улыбнуться тоже. И как никогда хочет, чтобы их жизнь была похожа на сказку, где в финале все безусловно счастливы.