loose lips sink ships.

В бункере было шумно. Проблемы их ждали уже когда они только вернулись от коттеджа — как позже выяснилось, тот коттедж, что арендовал Кас еще когда Келли была беременна. Еще когда он планировал вырастить Джека самостоятельно. Тот, в котором Келли в итоге и погибла. Они осторожно ступали по хрустящему выбитому стеклу, усыпавшему песок, к детскому крику, доносящемуся изнутри. На второй этаж, к спальне. Войдя, Дин практически ожидал увидеть Келли, или, по крайней мере ее тело, укрытое простыней — он не знал ее долгое время, вообще едва ли знал, как человека, но мысль оказалась болезненным уколом под его ребра. Она была смелой женщиной с верой в лучшее, и будь обстоятельства другими… На втором этаже не оказалось тела. Только крошечное тело посреди смятых простыней, яростно размахивающее кулачками, крики к тому времени сошли к хныканью. Без единой секунды колебаний, Кас ступил вперед, чтобы подобрать ребенка. Он подобрал простыни, замотал маленькое тело и прислонил к груди, если несколько неловко и явно непривычно, как кто-то, кто читал о том, как это правильно делать, но не имевший никакой практики. У Дина все было наоборот, с Сэмом. В мягком утреннем свете в комнате, принадлежавшей Келли Клайн, на Дина уставились две пары практически одинаковых голубых глаз. Песочные волосы. Не оставалось сомнений о том, кем именно был ребенок. Дин не мог ступить и шагу за порог комнаты. Когда Кас предложил Дину подержать ребенка — Джека — он отшатнулся, едва подавив импульс спрятать руки за спину. Его пальцы все еще ощущались отвратно липкими от засыхающей крови и пота и земли, его разум тонет в воспоминаниях об их последней охоте — той, что с ведьмами и галлюцинациями, о руках в крови и птицах с красными нитями и разлагающихся телах всех, кого он когда-либо любил. Джек моргал на него из-под неправильно сложенной простыни. Кас совершенно неправильно его запеленал. Дин ничего на этот счет не сделал. Лучшее, что он мог сделать — это спрятать руки в карманы и отвернуться. Когда они добрались до бункера, священная инквизиция уже ждала их. Алекс и Пейшенс еще знали меру, но Донна и Джоди были в ярости. За то, что им никто позвонил и ничего не сказал, за то, что их разрешения на это никто не спрашивал, за то, что они опять подвергали себя опасности и за то, что не убирают за собой посуду со стола — в целом, за все, что не так с человечеством. Когда волна слегка усмирилась, поднялась новая тема — колено Дина, напоминающее скорее раздробленное месиво, чем функционирующую конечность, и было сложно не заметить, как он не мог сдержать болезненных гримас, когда он пытался переносить вес на левую ногу. Его выгнали в ближайшую больницу в сопровождении Пейшенс и Джоди. Когда они вернулись, был вечер. Все, оставшиеся в бункере, к тому времени обнаружили некоторые странности — мелкие несхожести с тем, что помнили. Дата и год казались не совсем правильными, эта футбольная команда распалась за ночь, это шоу не закончилось три года назад и оказывается все еще идет, и никто, кроме них не заметил странностей, будто все так всегда и должно было быть. Небольшие сдвиги, как Джек и предупреждал. Джек, который сейчас смотрит на него своими детскими невинными глазами с рук Донны по ту сторону стола-карты («Дин-о, ты не представляешь, скольких кузенов я вырастила с пеленок, сядь и дай профессионалу разобраться») и Дин просто не знает, что ему с этим делать. Донна воркует на полутонах с Джоди, Сэм влез в какой-то спор с девочками и Клэр стащила пиво со стола, пока никто не видит — да, ей было легально позволено, но это не значит, что она избегала поучительных лекций, мягко играла музыка, что-то из софт рока и Дин не был уверен, кто именно из девочек это включил. Казалось все, кроме Дина, действительно расслабились и позволили себе праздновать. Дина же парализовало в том моменте, в котором ты делаешь последний выстрел, осматриваешься на пустое поле и думаешь — И что дальше? Это все? — И что в больнице сказали? — спросила Алекс со стула напротив, осматривая его колено, ради чего пришлось размотать бинты под раскромсанной хирургическими ножницами штаниной — джинсы все равно уже испорчены, что ему было терять. Под глазами Алекс залегли темные круги, и хвост на ее голове практически распался обратно, но у нее просто не было времени с этим разбираться — с тем, как она практически весь день разбиралась с последствиями их небольшого путешествия, неудивительно, что она была так истощена. Дин протер лицо рукой, вздохнул. — Ничего дельного, — ответил он и зашипел сквозь стиснутые зубы, когда Алекс попыталась передвинуть его ногу на пару градусов. — Быстро подлатали, прописали обезболивающие и сказали надеяться на лучшее. Алекс вскинула на него взгляд, и да, это был тот же самый, что и на лицах тех врачей. «Ты, конечно, можешь надеяться на лучшее, но мы оба понимаем, что от такого ты вряд ли оправишься». И насколько их ситуация… странная, что возможная хромота до конца его жизни была наименьшей из его проблем. Еще более странным было то, что первое место в списке его приоритетов занимал ребенок и бывший ангел, которого он до сих пор не знает, как называть. Бар, требующий полной перестройки, с самого основания. Их последняя битва не понесла никаких катастрофических, апокалиптических последствий, чего не случалось… практически никогда. Никто не застрял в другом измерении, никто не на грани смерти. Впервые за долгое время, они могут просто отпраздновать настоящую победу со своей семьей, настоящий конец. И, тем не менее, Дин не может перестать оглядываться за плечо. Не может избавиться от этого зуда на коже, заставляющего Дина перематывать события последних суток круг за кругом, беспокойно вертеться на стуле, заставлять его чувствовать, что он должен делать что-то, но он просто не знал что именно. — Знаешь, когда я только переехала к Джоди, она заставила меня смотреть всякие каналы по психологии, — неожиданно заговорила Алекс, заматывая его колено обратно в бинты, ее голос не громче музыки и едва ли слышный для остальных в этой комнате. — В основном о том, как адаптировались люди, выбравшиеся из абьюзивной среды. Как они переживали эту стадию «После». Ее руки двигались с практикованной точностью, почти элегантностью, и по отстраненному выражению ее лица было очевидно, что она даже не обращает внимания на то, что делают ее руки, не совсем, ее разум — в каких-то совершенно других местах, тех, куда никто не может ступить и ноги, кроме нее. — Конечно, она понятия не имела, что делала и просто импровизировала, что я честно ценю, да и те восемь лет, что я провела в гнезде едва ли можно назвать «абьюзивными», — она усмехнулась. — В любом случае, дело было в том, что я жила в режиме выживания и не осознавала этого ровно до того момента, пока не вышла из него. Все казалось… неправильным. Слишком тихим. Опасным. Я искала врагов там, где их нет, опасность там, где мне не предлагали ничего кроме комфорта. Я не была на своем месте. Закончив с повязками, Алекс легко похлопала его по колену с небольшой улыбкой. Под ее пронзительным, знающим взглядом Дину хотелось выползти из собственной кожи. Он отпил глоток из бутылки вместо этого (взгляд Каса красноречиво ему говорил о том, что ничего крепче пива ему сегодня не светит). — Я это к тому, что если ты перестанешь жить в постоянном беге за тем чувством постоянного напряжения, в котором ты привык жить и позволишь своей семье позаботиться о тебе, то ты не то чтобы перестанешь чувствовать себя, как незнакомец в чужой земле… — она пожала плечом. — Но хотя бы сможешь с ним справляться. Не знаю, уйдет ли оно когда-либо полностью. Если так, то дам тебе знать первым делом. Дин сглотнул сухой ком в горле. — Я думал, это я обязан давать тебе родительский совет. Алекс фыркнула, поднимаясь на ноги и подбирая свою бутылку со стола. — Мечтай, Винчестер.

…

Первым делом, когда священная инквизиция отправила Дина с Джоди и Пейшенс в больницу, Кас сопроводил Мег к ближайшим автобусам из города. Она не знала, куда отправляется, не знала зачем и что будет делать дальше. Она практически не говорила и удивила Каса так, как мало что за миллионы лет его существования могло. Она обняла его. Коротко и резко и едва ли не грубо, она притянула его к себе так, как люди дают пощечины. Она задержалась на пару секунд, цепляясь за его плечи, после чего оттолкнула со взглядом, вперенным в землю. «Береги себя. И этих идиотов тоже». И с этими словами скрылась за рядами грязных серых автобусов. Кас искренне не знал, что ему с этим делать. К счастью, ему не пришлось долго ломать голову над лишними выводами, потому что большую часть вечера он провел на ногах — в основном бродя от комнаты со столом-картой до кухни и обратно, поддерживая стабильный уровень выпивки и еды на столе, пару раз он проверял проигрыватель (Клэр пыталась подговорить его включить Леди Гагу, но у Каса еще осталось достаточно инстинкта самосохранения). Ровно до тех пор, пока Клэр силой не заставила его сесть на гребаный стул и взять хоть одну бутылку и поговорить с людьми. Он не знал, что ему делать со своими руками, как перестать ронять взгляды на смятый сопящий комок одеяла в руках Донны, поэтому он просто теребил этикетку бутылки в его руках. Вокруг него звучали отрывки разговоров и взрывы смеха, и он не мог заставить себя обратить внимание ни на что из этого, не мог сконцентрироваться дольше, чем на минуту — прежде, чем комната снова уходила в мягкий фокус и звуки приглушались, словно под водой. Поэтому, когда чужая рука дотронулась до его плеча, он вздрогнул, практически подскочил на ноги, готовясь бросать удары — еще не совсем вернувшийся с Миссурийского кладбища — когда увидел того, кто именно стоял за его стулом. — Дин, — выдохнул он, и голос дрогнул под самый конец так, что единственное слово звучало вопросом. — Привет, Кас, — он одарил его легкой улыбкой, одной из тех редких и искренних и таких теплых, те улыбки были более частыми, когда он был гораздо моложе, невиннее, они принадлежали тем временам, когда Кас его даже еще не встретил. Когда мог только наблюдать, издалека, и готовиться к Битве. На секунду, Кас увидел молодого парня с одной только кожаной курткой и наглостью больше реки Миссисипи. У того Дина — что все еще мог поступить в колледж, найти работу, построить свою жизнь — вся его юность и борьба были поглощены войной и горем и холодом. Но, смотря теперь на него снизу вверх, на ссадины на лице Дина и подсвеченные бункерным светом волосы и искрящиеся глаза… Возможно, Кас начал сомневаться. Тогда, Дин облизнул губы, подготовившись что-то сказать, оглянулся. Передумав, он склонился к Касу, низко, его шепот — горячее дыхание на его шее и дрожь по спине Каса. — Хочешь выбраться отсюда? — даже в его голосе Кас слышал улыбку, и да, он заставил Каса посмотреть достаточно фильмов, чтобы он понимал, насколько цитата банальная. Таким хриплым шепотом и так близко он мог хоть перечислять список покупок в продуктовом на следующий четверг, Кас бы все равно затруднялся с тем, чтобы снова начать дышать. И тогда Дин отстранился, лицо серьезное, губы поджаты. — Нам надо поговорить.

…

— Знаешь, многие исторически значимые решения были приняты на кухнях, — неожиданно произнес Кас, переступив порог кухни. Потому что, конечно, они должны были прийти в кухню. Даже спустя время, уже далеко от этого дня, он честно не мог представить, где еще этот разговор мог состояться. Кухни, в которых остаются мелкие следы жизни — забытая в раковине кружка, нож в масле, который никто не постарался убрать со стола, крошки от хлеба, очень специфично расположенная стойка с лопатками — были всегда чем-то чувственным, сырым, искренним. Дин только моргнул, пробормотал «Ладно?» с вопросительной интонацией и встал около стола. Не садясь за него. Он задумчиво смотрел на гладкую поверхность прежде, чем смахнуть с него крошки ребром ладони с недовольным фырканьем. Только Кас двинулся к холодильнику, посмотреть остались ли у них какие-то запасы пива, когда его остановил категоричный голос Дина: — Кас, нет, — он глянул на него через плечо. — Тебе не надо работать официантом, чтобы здесь жить. Кас замер на полушаге. — Я не… — Ты да. Молчание. Дин тяжело вздохнул, собираясь с мыслями, провел рукой по лицу. Колючий ком из тревоги и ужаса охватил желудок Каса, начал виться вокруг его ребер и сдавливать легкие до тех пор, пока там не осталось кислорода. — Я понимаю, что вся ситуация с… Джеком, — Дин подбирал каждое слово с аккуратной тщательностью кого-то, кто ходит по минному полю. — Очень… странная. И да, теперь придется по-новому адаптироваться. Но нам надо поговорить о том, что мы будем делать дальше. Вот и те слова, которых Кас боялся. Он пытался смотреть Дину в лицо. Честно, пытался. Но следующие слова тянули тяжелым весом на его плечи, все его существо, и он уронил взгляд на пол. — Если ты хочешь, чтобы мы с Джеком собрались и ушли, то нам понадобится хотя бы пара дней, чтобы собраться с планом действий на будущее. Несколько секунд оглушительной тишины, за время которой Кас был готов вывернуться наизнанку. Ком, подступивший к его горлу обещал, что если его стошнит, то это будет как минимум один из его органов. Тогда, Дин пересек кухню в два широких шага, и Кас почувствовал, как сильные руки практически до боли стискивают его плечи. Дин встряхнул его, заставляя его посмотреть на себя. — Какого хрена, Кас? — возмущение на его лице почти граничило с обидой, с гневом. — Я не… Он замолк. Поджал губы. Шумно выдохнул через нос. Руки Дина сместились с его плеч к щекам, больше не требовательные и грубые, но осторожные, деликатные. — Кас, с чего ты это взял? — спросил в итоге Дин, удивительно собранный, выражение на его лице не несло тихой угрозы, не предвещало ссоры. Оно было открытым, и Кас поверх всего прочего почувствовал укол вины. Он пожал плечами, и с ладонями Дина на его щеках больше не смог уронить взгляд в пол. — Когда все закончилось, — медленно говорил Кас, словно вел беседу с ребенком, — тебе может быть больше не нужно… отвлечение, когда больше нет большой угрозы на горизонте. Особенно отвлечение с ребенком. Я скорее уйду, зная, что потерял для вас пользу, особенно без благодати, чем останусь из-за твоей жалости, Дин. Дин нахмурился, и состроил то лицо, которое у него появляется только когда он пытается мысленно считать. — Ты сейчас назвал себя апокалиптической игрушкой-антистресс? — его голос звучал скептически, будто он сам поверить не мог тому, что говорит. Кас практически закатил глаза. — Грубо говоря, да. — Это самая идиотская вещь, которую я в жизни слышал. Кас попытался отстраниться. — Нет-нет, не смей, — Дин притянул его ближе, положив одну руку на пояс, — Не смей сейчас говорить про жалость и пользу, потому что это вообще не то, что тут происходит. Кас нахмурился. — Тяжело до тебя доходит, — он мягко смахнул с лица Каса упавшую прядь волос, приподнял указательным пальцем его подбородок. Вздохнул. Сейчас или никогда. — Я люблю тебя, придурок, — сказал он, и это не было признанием, откровением, чем-то невозможным, как Дин этого ожидал. Это просто… было. Естественное. Неизбежное. Что-то, к чему все в конце концов бы и пришло. — И теперь тебе будет намного сложнее от меня отделаться. В этот раз Кас не отступал назад, не пытался сбежать. Пару секунд Кас просто всматривался в его лицо, может быть, пытаясь найти следы лжи, может быть, впитывая эту мягкость, что Дин сейчас показал, эту наготу и искренность и нежность каждой клеткой своего хрупкого человеческого тела. Дин не выглядел некомфортно с собственной болезненно очевидной открытостью — он выглядел довольным этим фактом. Счастливым. Кас нечасто такое видел, за свои годы наблюдения за человечеством. Чистую веру и искренность — он нашел, что люди видят смысл позволять выворачивать себя наизнанку только на операционных столах. Для Дина Винчестера были не так важны эти слова, «Я люблю тебя» — до ужаса банальные, некая кульминация каждого романа существующего на этой планете. Важен был сам тот факт, что эти самые банальные слова сошли с его языка с такой легкостью и бесстыдной небольшой улыбкой, он положил свою душу и жизнь и каждое биение смертного сердца в слабые руки Каса, доверяя, что он не уйдет, зная, что защитит этот вес в его руках своей жизнью. Сделал еще задолго до этого в какой-то степени. Его пальцы дрожали, когда он наклонился вперед, и Кас заколебался всего на момент прежде, чем впечатать свои губы в его — мягко, но настойчиво, его пальцы отчаянно цеплялись за ворот рубашки Дина, будто тот в любой момент передумает и ускользнет. Рука Дина зарылась в его волосах, ногти проскребли по коже, и Кас испустил маленький, жалкий удовлетворенный выдох, окруженный теплом Дина, его руками, запахом, ощущением уверенности, того маленького идеального пространства, где не было злобных голосов в его голове и вины и кошмаров, где только запах цветущей сирени по весне и успокаивающе теплое солнце на прохладной коже. Все то, что напоминало ему о доме. Он отстранился, когда почувствовал, что Дин начал улыбаться, сукин сын. Дин прислонился своим лбом к его, глаза все еще закрыты, единственные звуки — это их дыхание, музыка и смех откуда-то издалека, из другого мира. И что-то в этом заставило Каса говорить. — Я хотел бы, чтобы мы встретились в других обстоятельствах, — признался он. Правда за правду, часть души за другую. — В кофейне. В парке. В каком-нибудь ужасно скучном месте. Ты бы выходил из кино и я бы врезался в тебя, сбивая с ног. Я бы вел себя ужасно неловко и стыдливо, ты бы отмахнулся и сказал, что я могу отплатить тебе чашкой кофе. Что-то несложное. Не библейского масштаба, никакого Ада, ничего из этого. Дин окончательно отстранился, взял его лицо в ладони и уронил короткий поцелуй на его лоб. — У нас есть то, что есть, — ответил он легко. Как что-то, над чем он уже думал, долгое время. — И только с этим мы можем работать. И раз уж речь зашла про работать… Он окончательно отстранился, отошел назад достаточно, чтобы упасть на один из стульев у стола, слегка поморщившись и потерев рукой повязки на колене. Дин склонился вперед, сцепил руки в замок, голова вскинута, чтобы посмотреть на Каса слегка неуверенно. — Я хочу восстановить бар Тамары, — сказал он с торжественностью, которая может быть только у отрепетированной речи, даже если несколько нервной. — И вместе с ним квартиру над баром. Заняться бизнесом, переехать в город. Я не перестану охотиться, но с таким коленом я сомневаюсь, что смогу заниматься этим также, как раньше. Момент колебания. Дрожащий вдох. Натянутая улыбка. — Тем более бункер всегда мне казался слишком большим. Кас неопределенно хмыкнул, неожиданно не зная, что ему делать с руками, повисшими по его бокам. Дин не закатил глаза, но Кас мог чувствовать, что он хочет. — Я слышал, что солнечный цвет — это хорошо для детей, — подтолкнул он. — Мало этого добра тут в бункере. Касу понадобилось еще пару секунд прежде, чем: — Ох. — Именно, «ох». И, когда Дин задал вопрос, он начал улыбаться еще до того, как получил ответ, и эта улыбка могла осветить весь бункер. — Что скажешь?