Сила

"Птенцы" вели себя, полностью оправдывая свое прозвище - дожидаясь Иштефана, устроили такой гомон, что их было слышно из противоположного конца коридора. Когда Иштефан вошел в тренировочный зал, они разом умолкли и поспешно составились в строй - десять каппстьоров и на каждого из них примерно по дюжине рядовых. Иштефан не стал считать, только спросил отрывисто: - Это все? - Так точно, - донеслось до него. "Немного, - подумал он, перебегая взглядом с одного пепельного мундира на другой. - Впрочем, если полк совсем молодой..." - Хорошо, - сказал он, оглядывая зал и отмечая, что кое-что успели подготовить: на одной из стен развесили мишени, возле соседней установили стойки с ружьями - очевидно, давно списанные из какого-то более удачливого подразделения, потому что взглянуть на них без содрогания было невозможно. Иштефан не удержался, подошел к ним, взял в руки первое попавшееся и, увидев бегущую по прикладу трещину, замотанную истрепавшейся бечевой, со вздохом вернул его на место. - Хорошо, - повторил он, оборачиваясь к "птенцам"; те продолжали смотреть на него внимательно и настороженно, явно изучая, пытаясь предположить, на что он способен. - Иштефан, хэрсир Гвардии его Высокого Превосходительства. Ваш командир пригласил меня за тем, чтобы улучшить ваши навыки стрельбы... и я согласился с радостью, ведь стрелковое умение - вещь в наши дни не просто важная, но необходимая. Кто-то из "птенцов" втихомолку переглянулся, и Иштефан безошибочно различил в пробежавшем по рядам ропоте нотки снисходительной насмешки. Стрельба никогда не была в особом почете на Севере - даже Регент, при всем своем выдающемся уме и проницательности, не гнушался бросать фразы в духе "Пуля глупа и неуправляема, все равно что понесшая лошадь". Глупо было ожидать от этих юных солдат чего-то другого: война была смыслом их жизни, и они, как и все дети Севера, никогда не представляли себе ничего другого, но меж тем войны на континенте не случалось уже сотню лет - и они, знавшие ее лишь по книгам, воспринимали ее как нечто вроде представления на театральной сцене. И сражения в их голове были истинно театральны: схватка с врагом, поединок - искусство и в то же время проверка, которая покажет, чего ты стоишь; из такого боя выйдет победителем самый ловкий и умелый, тот, кто не дал одолеть себя, тот, кто на деле доказал свое превосходство. Зарядить ружье и спустить курок может кто угодно; пуля не сделает различия между прославленным воином, закаленным в десятках сражений, и новобранцем, который вчера впервые оказался в строю. Пуля не знает, что такое праведный гнев, месть за погибших соратников или воинский долг, пуля не проявит великодушия и не знает милосердия; пуля превращает торжественный спектакль в бессмысленную беспощадную бойню. Наверное, Иштефану стоило быть к "птенцам" более снисходительным - но он не смог, сдался накатившему на него раздражению. - Кто из вас лучший фехтовальщик? - поинтересовался он, оглядывая своих подопечных; ряды заволновались, в воздухе пронеслись шелестящие шепотки, но внятного ответа Иштефан так и не услышал, поэтому добавил с нарочитой мягкостью: - Ну же, не бойтесь. Я не верю, что ярл не следит за тем, как вы оттачиваете свои умения. Кто из вас получил высшую оценку на последнем экзамене? Вопрос попал в цель: мгновенно сориентировавшись, "птенцы" расступились, пропуская вперед одного из каппстьоров - неплохо сложенного светловолосого мальчишку, на чьем широком, с мягкими чертами, в общем-то добродушном лице отпечаталось в эту минуту выражение крайнего напряжения. Глядя на Иштефана безотрывно, каппстьор сделал несколько шагов ему навстречу. - Это я, хэрсир. Иштефан ему улыбнулся. - Прекрасно. Теперь нападай на меня. Мальчишка широко распахнул глаза. Похоже, меньше всего он ожидал, что ему окажут подобную честь. - Давай, - поманил его Иштефан, для убедительности берясь за рукоять собственного палаша. - Можешь не стесняться. Иди сюда и попробуй меня хотя бы поцарапать. Делать бедняге каппстьору было нечего: за его спиной восторженные вздохи уже сменились первыми смешками, и он решил не ждать, когда над ним похохочут в открытую - стремительным движением выхватил из ножен оружие. Нельзя было отрицать, произвел он при этом весьма эффектное впечатление - звон металла, блики светильников на лезвии, грозно сверкнувший взгляд, - вот только Иштефан не дал ему и пары шагов сделать: выхватил из-за пояса пистолет и, нацелив дуло прямо мальчишке в голову, нажал на спусковой крючок. Сухой щелчок незаряженного ствола прокатился по залу не хуже громового раската. Каппстьор замер, как вкопанный. - Вот и все, - подытожил Иштефан, убирая пистолет на место. - Я тебя убил. Каппстьор как будто не смог решить, бледнеть ему или краснеть - в итоге кровь отлила от всего его лица, кроме кончика носа и щек. - Но это... - он даже запнулся, не зная, каким словом описать то, что только что проделал Иштефан, - это не по правилам! Иштефану только это и нужно было: теперь он сам приблизился к мальчишке, выговаривая как бы ему - но в то же время и так, чтобы слышали все остальные: - Тебе ведь уже рассказали про меня, верно? Ты наверняка знаешь, кто я и откуда появился на Севере... и скажу тебе, потому что знаю, о чем говорю: в битве побеждает не тот, кто прав, а тот, кто сумел остаться в живых. Смерть, на самом деле, всем нам дает равные шансы - и я здесь для того, чтобы ты научился распоряжаться своими, потому что если суждено тебе оказаться в бою - а я уверен, ты очень этого ждешь, - победа будет не на стороне того, кто великодушно ими разбрасывается. Это достаточно понятно? На лице мальчишки за один миг промелькнуло не меньше десятка чувств: от яростной обиды (Иштефан успел даже подумать, что каппстьор бросится-таки на него с палашом) до ошеломления и осознания; теперь его лицо было целиком красным, и он поспешно склонил голову под взглядом Иштефана. - Так точно, хэрсир. - Великолепно, - похвалил его Иштефана без следа издевки: про себя он ожидал, что "птенец" будет сопротивляться дольше, и они потратят зря массу времени. - Назад в строй. Каппстьор поспешно вернулся на свое место среди других - на него они едва глянули, продолжая смотреть на Иштефана десятками пар глаз. - Что ж, приступим, - воодушевленно произнес он, пытаясь понять, откуда явилось странное ощущение, будто из всех этих взглядов он чувствует теперь всего один. *** Черная полоса сменяла белую. Мягкая, шелковистая шерсть могла утратить всякий вид за прошедшие годы, но Иштефан тщательно заботился о шкуре, притороченной к его плащу. Плащ он носил так долго, что тот как будто всерьез превратился в часть его натуры; по крайней мере, Иштефан плохо мог представить себя без его успокаивающей тяжести, без черных и белых полос, которые можно полуслепо пересчитывать пальцами в минуты тревог и сомнений. Это возвращало его в день, воспоминания о котором он тщательно пестовал в своей памяти - в день, когда он, молодой гвардеец, едва принесший клятву на верность Регенту, сумел оказаться если не лучше всех, то лучше очень и очень многих. Никто на Севере не сказал бы, сколько лет существует обряд Первой Охоты; когда-то его должен был пройти каждый йонер, желающий называться солдатом, и смысл его состоял в том, чтобы собственноручно убить врага - но, как уже было сказано, нравы с тех пор изрядно смягчились, и теперь достаточно было прикончить дикого зверя из тех, что водились в изобилии в дебрях Темнолесья. Особенно важно было не повредить чрезмерно шкуру, ведь та должна была украсить одежду посвященного, стать зримым подтверждением его дерзости и отваги. Идти на дикого вепря или медведя, имея при себе лишь нож, было делом обыкновенным - молодые гвардейцы и офицеры высших полков (никто более на Севере уже не утруждался соблюдением этой традиции) будто постановили состязаться меж собой в безрассудстве. Ойген, например, отправился на Охоту вовсе безоружным - и вернулся в Клоттерберг с тушей задушенного снежного барса. Его добыча была предметом его особой гордости: не вникая особенно, желают его слушать или нет, он рассказывал, как сумел одолеть зверя, на каждом декадном пиру. В какой-то момент Иштефан поймал себя на том, что знает эту историю наизусть от слова до слова, не хуже чем жизнеописание Воителя - и тогда решил, что подошел и его черед подвергнуть себя испытанию. - Не возьмешь лошадь? - удивился тогда Ойген, встретив его у ворот. - Как же ты донесешь добычу? На своих плечах? - Все просто! - рассмеялся кто-то, кто тоже остановился понаблюдать за тем, как Иштефан собирается в дорогу. - Он убьет белку и принесет ее сюда! Тут можно и без лошади обойтись! Его поддержали смехом. Иштефан старательно улыбнулся, делая вид, что позабавлен не менее всех остальных. - И все же, - Ойген не отставал, - если белка будет не одна, а десяток? Сотня? - Не тревожься за меня так усердно, - сказал ему Иштефан, - я найду способ справиться даже с тысячей. По счастью, никто не заметил, что под одеждой он несет карабин - иначе бы ему было не избавиться так просто от вопросов, которыми его непременно бы осадили. С собой у него также был десяток зарядов, короткий нож из тех, которыми пользуются мясники, и солидный запас провизии - увольнительную он себе выпросил на целых две недели и отправился вовсе не в Темнолесье, а, отыскав себе место в грохочущем, тесном дилижансе - к подножию Облачного Хребта. Ни одна лошадь не смогла бы пройти туда, куда Иштефан держал свой путь. Пусть он не был в горах с тех пор, как покинул их в детстве - они все еще были его стихией, и он ощущал себя там покойно и вольготно, будто конь, выпущенный на просторный зеленый луг. Нет, он не стремился попасть домой (хотя, признаться, было у него и такое искушение) - просто взбирался выше и выше, тщательно оглядывая камни, принюхиваясь к редкой пожухлой траве, разыскивая хоть какой-то след. Стояло Время Заката, дни все раньше и раньше уступали наступлению ночи, и времени оставалось совсем мало - в кромешной тьме он не сумел бы найти ничего, но на четвертый день его поисков удача ему улыбнулась: сначала он увидел свежие, похожие на ямы следы гигантских лап, а затем, поплутав немного между скалами - и того, кто оставил их. Слухи о размерах белых тигров не были преувеличением: гордый, царственный зверь, решивший использовать один из немногих ясных дней, чтобы вдосталь погреться на солнце, был воистину огромен, и Иштефан даже подумал в первую секунду, не оказался ли он слишком самонадеян. Казалось, даже пуля попросту отскочит от этой громадины, не причинив ей вреда - но возвращаться ни с чем значило признать свой позор, и Иштефан предпочел бы, чтобы его растерзали на части. Удивительно холодно, бесстрастно осознавая, что попытка у него будет всего одна, он с величайшей осторожностью подкрался к зверю, чтобы тот не учуял его приближения - но тут же, вскинув карабин и прицелившись, понял, что затея его с самого начала была бесполезна и обречена на провал. Чтобы прикончить зверя, могло понадобиться две или три пули - не так уж много, но они необратимо повредили бы шкуру, превратив все усилия Иштефана в ничто. Он не смог бы убить наповал - слишком далеко, слишком ветрено, это не занятие в тире, где всего-то и нужно угодить с выверенного расстояния в неподвижную мишень, где на кону не стоит его жизнь - и его право называться гвардейцем. Все было зря. От хлестнувшей его бессильной злости Иштефан чуть не разрыдался, выпустив карабин себе под ноги, но именно она подстегнула его воображение, поселила в нем идею, которую даже самый отъявленный вояка вроде Ойгена назвал бы самоубийством. Но других путей победить Иштефан не видел - если они были, то они были не для него. - А-а! - вскрикнул он, подбирая первый попавшийся камень и швыряя его зверю в спину. Тот, конечно же, не долетел до цели, но, упав оземь, произвел необходимый Иштефану шум. Тигр как будто не поверил сначала, что его уединение оказалось нарушено - обернулся медленно, как-то лениво, устремил на пришельца взгляд остановившихся прозрачных глаз. - Ну что, иди сюда! - позвал его Иштефан, крепко сжимая приклад захолодевшими пальцами. - Иди, сожри меня, ну! Все так же не торопясь, тигр поднялся на лапы, готовый к броску. Вряд ли он был так уж сильно голоден - Иштефан нашел парой часов раньше свежий обглоданный труп горного козла, - но кто станет отказываться от добычи, которая сама идет в руки? Их разделяло расстояние не больше полусотни шагов; тигр преодолел бы его за считанные мгновения. "Только одна попытка". Бесшумно и беззвучно, без рыка или рева, зверь бросился вперед. Иштефан уже не видел его - видел только его глаза, удивительно маленькие на огромной оскаленной морде, видел светлый ободок радужки и темнеющие точки зрачков, и ему показалось, что нет вокруг него ни скал, ни ветра - что он вернулся в тир и под придирчивым взглядом ментора смотрит на привычную ему мишень, только не с алым, а с черным кружком посередине. Он сделал то, что делал множество раз - вскинул оружие и послал пулю в центр мишени. Карабин содрогнулся и громыхнул в его руках; светлое на морде тигра стало бордово-алым, и то же бордово-алое струей окропило землю и камни. Тело пролетело еще несколько шагов по инерции, но то было уже лишь тело, лишенное силы и жизни; безвольным кулем оно рухнуло к ногам Иштефана, последнее эхо выстрела отозвалось где-то в вышине, и после этого стало тихо. Что было после, Иштефан помнил смутно. Его тело будто утратило чувствительность и перешло в чью-то чужую собственность: опустившись на колени рядом с тушей и дотронувшись до нее, он толком ничего не ощутил. Остальное было проделано им, как в тумане - никаких сил ему не хватило бы, чтобы спустить тигра вниз, поэтому он освежевал его прямо там, проведя весь остаток дня рядом с трупом и по плечи замаравшись в его крови. В крови также было и все его лицо; он пытался утереться, но добивался этим лишь того, что пуще размазывал ее, и в итоге оставил это занятие. Нужно было торопиться; избавившись от последних оставшихся у него пожитков, он набил мешок снегом и осколками льда, найденными им на скалах и, упрятав шкуру внутрь, начал спускаться вниз. Пусть обратно занял у него меньше времени, хоть в дилижансе от него старались отсесть подальше - должно быть, даже для северян у него был чрезмерно чудовищный вид. Он явился обратно в Клоттерберг, прямо на декадный пир - и, оказавшись допущенным в зал, развернул шкуру перед лицом всех собравшихся. - Как? - спросил Регент, одним негромким вопросом перекрывая поднявшийся гул. Иштефан не отпирался и не выдумывал того, чего не было - просто достал карабин из-под плаща. - Обманщик! - воскликнул кто-то. - Это не по правилам! - Действительно? - Иштефан обернулся к офицерскому столу: кто кричал, он не смог разобрать, но в этом и не было нужды - остальные, он был уверен, думали точно так же. - Правила не говорят ничего о стрельбе. Я не повредил шкуру. - Ты должен был убить его своими руками! - Именно это я и сделал. - Хватит, - обронил Регент, и возвысившиеся было голоса стихли. - Иштефан прав. Его добыча - его по праву... ибо стоила ему несомненной отваги. После этого любые споры были невозможны. Ойген мог отомстить за задетую честь гвардейцев, всласть поваляв Иштефана по полу на следующем же их поединке, но это ничего не изменило бы - из шкуры получился чудесный плащ, и в тот день, когда его поднесли Иштефану, Регент впервые позвал того присоединиться к ярлам за столом. - Редкое сочетание храбрости и таланта, - проговорил он, пока Иштефан, с трудом заставляющий себя поверить в действительность происходящего, жадно пил наливку. - Считаю, нам повезло наблюдать его воочию. Что скажешь, Ойген? - Полностью согласен, - мурлыкающе отозвался тот, глядя на Иштефана почти покровительственно: конечно, он все еще чувствовал себя лучше него, но Иштефан представить себе не мог, что должно произойти, чтобы Ойген подумал, что он что-то не умеет или ему чего-то недостает. - Предлагаю за это выпить. Пир тогда был горой - Иштефан напился достаточно быстро, чтобы ему стало все равно, что о нем думают и могут подумать. Тогда он чувствовал себя так, будто ему подвластно все в этом мире, и обнаружил в себе достаточно смелости (или отчаяния), чтобы... Нет. Об этом нельзя было думать. Иштефан сжал пальцы до того, что заныли суставы. Почему все в мире устроено так - за белой полосой следует черная, а за приятными воспоминаниями - те, которых больше всего стыдишься? *** В Королевских купальнях было немного людей в послеполуденное время, и Иштефан с удовольствием отметил, что здесь ничего не изменилось за время его отсутствия. Высокие мозаичные потолки, резные колонны, барельефы, изукрашенный пол - попав сюда, многие могли бы решить, что они угодили во дворец или святилище. Впрочем, в определенном смысле это место и было храмом - но богами, которым тут поклонялись, были блаженство и расслабление, столь необходимые после тяжелого дня, проведенного в трудах и заботах. Пользуясь отсутствием всякой стесненности, Иштефан повалялся в парильной, заняв одним собой всю скамью, на которой могло уместиться трое или четверо, затем опрокинул на себя ведро ледяной воды в душевой и, вздрагивая и отфыркиваясь, поспешил к бассейну, чтобы погрузиться в обволакивающе теплую воду, вытянуться и лежать на ее поверхности, слушая ее равномерный умиротворящий плеск. Да, он скучал по этому месту - на Юге нельзя представить ничего подобного... - Эй, привет! Услышав знакомый голос, Иштефан поспешно приподнялся и нашарил под ногами дно - сделать это было несложно, ведь вода едва доставала ему до груди. Его окликала Эллисив - тоже раскрасневшаяся и распаренная, она спускалась по ступенькам в воду, поднимая вокруг себя целый поток брызг. - Не думала, что тебя тут встречу! - весело сказала она, приближаясь к Иштефану и кивком пригласила его приблизиться к кромке бассейна - там можно было присесть на выступы, устроенные у стен, оставаясь при этом в воде по плечи. - Бездельничаешь? - Не сказал бы. Повозился с утра кое с кем... а ты? Разве ты не в карауле? - Караул мы сдали вчера, - сказала Эллисив с облегченной улыбкой, - твейрам и этим новеньким, в сером, все время забываю, как они называются. Поэтому-то мы с тобой до сих пор не поговорили! Ты же знаешь, дни перед сменой - самые ужасные... у меня поспать-то времени не было, и вот, как все кончилось, я спросила у Регента увольнительную. Он не возражал. Не переставая говорить, она села рядом с Иштефаном, и он ощутил неожиданную неловкость, ощутив, что их бедра соприкоснулись. Эллисив была обнажена, как и он - вообще-то совершенно естественный вид для людей, пришедших отдохнуть в термы, и Иштефан, как и его спутница, не увидел бы в этом ничего особенного, не будь этих треклятых лет на Юге, которые, видимо, каким-то разрушительным образом на него повлияли. Северяне не знают стыдливости в том смысле, в каком ее понимает Юг: все, что связано с телом - его сила, красота или несовершенство, естественные порывы и даже редкие слабости, - понимается ими как что-то само собой разумеющееся и не способное вызвать смущение или неприязнь. Иштефан быстро привык к подобному порядку вещей - и тем сильнее оказалось его изумление, даже шок, когда он угодил на Юг, где уважающая себя дама не могла позволить себе даже обнажить кожу на запястье или щиколотке в присутствии посторонних. Мужчины, впрочем, не отставали - даже в самую жаркую погоду ходили в наглухо застегнутых одеждах, над которыми виднелись непокрытыми только их головы. Простое соприкосновение рук приравнивалось к знаку внимания; приглашение на танец могло быть расценено как брачное намерение. Неудивительно, что эти люди, стремящиеся всеми силами возвести друг меж другом полосу препятствий посложнее той, что преодолевают йонеры на Испытании, додумались до такого безумного извращения, как продажа и покупка телесной близости за деньги. - Эй, - Иштефан с усилием вернулся в настоящий момент; Эллисив, заглядывая ему в лицо, махала перед ним раскрытой ладонью, - о чем ты думаешь с таким лицом? Тебя как будто сейчас стошнит... - Да, вспомнил кое-что... - Иштефан недолго размышлял, стоит ли раскрывать Эллисив содержание своих мыслей, но в конце концов решил пощадить ее разум. - Неважно. Это про Юг. Там... все очень странно. Совсем не так, как здесь. - Ты рад, что вернулся? - Да, - сказал Иштефан, пожалуй, честно. - Да, я рад. - Ты вернешься к службе? Регент ничего об этом не говорил... Она смотрела на него, будто в ожидании чуда - совсем как в те времена, когда он показывал ей несложный фокус с исчезновением стреляной гильзы из сжатого кулака, - и Иштефан ощутил, как на сердце ему ложится неизбежная давящая тяжесть. - Нет, - вздыхая, он качнул головой. - Черные Дни кончатся, и я уеду... домой. В первый миг Эллисив не поняла, о чем он говорит, и на ее лице отразилась крайняя озадаченность. - Ты хочешь сказать - обратно, в горы? - произнесла она недоверчиво, разглядывая его в явном стремлении разыскать в его словах подвох. - Но... зачем? Разве твой дом не здесь, на Севере, с нами? - Я ведь не северянин, - вновь честно сказал Иштефан, и все же не удержался, добавил немного лжи, - и никогда не хотел им быть. Эллисив замахала руками: - Нет! Что за ерунда? Многие о тебе так говорили, но я знаю, что ты не такой! - Нет, они были правы, - возразил Иштефан опечаленно, - я из другой породы. - Не может быть! Я знаю, что мы воевали когда-то, но это было сто лет назад, всем разногласиям давно конец... Иштефан вздрогнул, и все, что было перед его глазами, оказалось на миг заслоненным стеной обжигающего, жадного пламени. - Тебе не нужно уезжать, - повторила Эллисив, явно не подозревая, что натворила своими словами, - это совсем не... - Эллисив, - проговорил он устало, чувствуя настоятельную необходимость закончить этот разговор, - прошу, перестань, не уговаривай меня. Это ничего не изменит, а сделает только хуже и мне, и тебе. Она долго, испытующе смотрела на него, но он не дрогнул - и она отвернулась, ударила ладонью по поверхности воды и замерла, насупившись, сложив на груди руки. - Эллисив, - позвал ее Иштефан, осторожно касаясь ее плеча, - поверь, в этом нет ничего ужасного. Я ведь уезжаю не прямо сейчас... и потом, я не говорил, что покину Север навсегда. Я буду приезжать сюда... и ты сможешь приехать, если Регент даст позволение... "Позволение, - сверкнуло у него в голове, - а что, если...". Он даже додумать эту мысль не успел - слишком очевидной была ее абсолютная глупость, и Иштефан от этого чуть в голос не рассмеялся. - Ничего смешного, - сказала ему Эллисив, но уже не так сурово: со своими друзьями она всегда была отходчива и не умела долго хранить обиду. - Но раз ты пока не уезжаешь - составишь мне компанию на следующем пиру? С тех пор, как Регент произвел меня в ярлы, мне совершенно не с кем подраться... кого мне вызвать? Совершенно некого. - Эллисив, я всего лишь хэрсир... - Неважно! Во-первых, это почти ярл, я читала. Во-вторых, ты сидишь за нашим столом, и этого довольно. Пусть кто-то попробует возразить! Иштефан не смог бы огорчить ее повторно за столь короткое время - даже один раз показался ему преступлением, что уж было говорить о втором. - Хорошо, хорошо. Брось мне перчатку, и разыграем ее, как в старые добрые времена. - Отлично! - наверное, если б не толща воды, то Эллисив подпрыгнула бы на месте. - А теперь... я тут уже размокла, как насчет горячей саны? Я туда одним глазом заглянула - так натопили, что нос не просунешь! - Именно то, что мне сейчас нужно. Облей меня потом из ведра от души...