Сила

Скромный ужин - не чета декадному пиру, - завершился рано, и наступило время отправляться ко сну. Квартира, которую Иштефан занимал до своего отъезда, наверняка уже несколько лет числилась за кем-то другим; конечно, изъяви он желание вернуться на службу, ему подыскали бы другое жилище, но его нынешний статус позволил ему лишь занимать комнату в том крыле Дворца, которое обычно называли "гостевым". Гости во Дворце случались нечасто, поэтому крыло оставалось безлюдным и выглядело почти зловеще - сводчатые темные потолки, пустынные коридоры, полумрак, который с трудом заставляли расступаться редкие развешанные по стенам светильники. И холод здесь царил нешуточный - паровое отопление провели только в главные залы, библиотеку и жилые помещения, а по коридорам Иштефан почти бежал, запахиваясь в плащ и чувствуя себя так, будто прорывается через сковывающую каждое движение толщу остывшей воды. В тот момент он желал лишь того, чтобы быстрее добраться до комнаты, где было хоть немного, но теплее, но тут из конца коридора раздался странный звук - шумный вздох или всхлип, сопровождаемый плеском воды, - и Иштефан остановился, прислушался, желая убедиться, что слух его не обманывает. Звук повторился. Более того - к нему прибавилась пара тихих бессвязных ругательств. Иштефан постоял на месте несколько секунд, а затем, сдаваясь своему любопытству, направился навстречу источнику этого звука. Светильники в конце коридора работали еле-еле, но это не помешало Иштефану разглядеть фигуру в пепельном мундире, склонившуюся над мраморной чашей фонтана, откуда обычно набирали воду для питья. Только незнакомец не пил, а старался отмыться: приглядевшись, Иштефан увидел, как он подставляет под струю сложенные ладони, потом прижимает их к лицу, и вода, сбегая меж его пальцев, становится красной. Приближения Иштефана он не услышал - тому пришлось оказаться от незадачливого "птенца" почти вплотную, чтобы тот наконец обернулся. - Хэрсир! Если юный каппстьор, лучший фехтовальщик полка Преемника, и был ошарашен появлению в этом почти покинутом местечке кого-то еще, то выучка не дала ему показать этого: он замер, как положено - вытянувшись, склонив голову, прижав к груди ладонь и будто не осознавая, что с его волос и кончика носа продолжает капать вода. - Ты что здесь делаешь? - поинтересовался Иштефан, оглядывая его - сложно было не заметить, что мундир его примят, штаны - перепачканы в пыли, и вообще вид у него такой, будто он только что выбрался из боя. - Разве ваш полк не в карауле? - Так точно, хэрсир. Мой взвод сменился после ужина. - А, вот как, - Иштефан чуть наклонился посмотреть, что сталось с его лицом, и чуть не присвистнул, ведь на каппстьоре живого места не было: рассеченная бровь, свежие ссадины на скулах и челюсти, наливающийся бордовым отек под правым глазом. - Что с тобой произошло? Тот притих на секунду, став чем-то похож на себя самого в тот момент, когда Иштефан направил на него дуло пистолета, а потом ответил - глухо, сдавленно, совершенно неправдоподобно: - Упал с лестницы. Иштефан не стал делать вид, что верит. - Неужели? Хорошо, предположим, что лестница била тебя с двух сторон, но... - каппстьор продолжал стоять неподвижно, с ладонью у сердца, и Иштефан аккуратно сдвинул чуть ниже край его рукава, дабы увидеть именно то, что ожидал: вытянутые темные следы, опутывающие вздрогнувшее запястье, - но я не могу представить, чтобы она при этом держала тебя за руки. Каппстьор не произнес ни слова. Крошечные капли, срывающиеся с его волос, продолжали падать ему под ноги. Молчание длилось недолго. Конечно, каппстьор чувствовал выжидающий взгляд Иштефана, но не смотрел в ответ, только упрямо кусал и без того разбитые губы. Стоило прикрикнуть на него, приказать говорить правду - но Иштефан, устало вздохнув, произнес только: - Вольно. Каппстьор наконец позволил себе поднять голову. Кровь, текущую по его лицу, он так и не остановил, и тонкая струйка успела протянуться от виска до самого воротника. Он утер ее ладонью - Иштефан заметил, что костяшки его пальцев разбиты тоже, и это многое ему объяснило. - Как тебя зовут? Устав требовал, представляясь вышестоящему, называть не только имя, но и звание, и свой полк, и имя командира, но последние три аспекта Иштефану были уже известны, и каппстьор не мог этого не понимать. Несколько секунд в нем отчетливо боролись устав и здравый смысл, но в конце концов он, свистяще вдохнув, обронил лишь короткое: - Деон. - И что же, Деон, - протянул Иштефан, улыбаясь, - я вижу, ты отважно стражался, невзирая на численное преимущество противника. Могу я узнать, что стало причиной драки? Деон уставился на него с нескрываемым изумлением, и Иштефан в очередной раз проклял Юг, необратимо изменивший его манеру беседовать с людьми. То, как он вел себя сейчас, для любого северянина было странно, почти безумно: полагалось либо отпустить каппстьора восвояси, оставив его самостоятельно справляться со своими невзгодами, либо отвести к командиру его полка, чтобы тот затеял разбирательство, возможно даже устроил дисциплинарный суд - словом, не интересоваться самому подоплекой случившегося, тем более в таких выражениях. Мальчишка не находился под его ответственностью, с ним должен быть возиться тот, у кого было на это право - Иштефан прекрасно знал об этом, но почему-то поступал прямо противоположным образом. - Я... - Деона, скорее всего, одолевали похожие сомнения, но оказалась ли сильнее тяга облегчить душу или буква устава, предписывающего подчиниться - он решился. - Некоторые офицеры... считают, что я недостоин своего звания, хэрсир. Что я получил его... благодаря чьему-то покровительству, в обход тех, кто больше его заслуживал. Теперь удивился Иштефан - и тоже не стал скрывать этого. - Ого. Серьезное обвинение. Он не преувеличивал. По меркам Севера - оно было одним из худших. Северяне не терпят любой несправедливости, любого неравенства; осознание, что кого-то обделили в пользу другого, не хуже самой крепкой наливки заставляет их кровь кипеть. Все солдаты равны перед своим командиром; доблесть, сообразительность, отвага - вот единственное, что может поставить одного человека выше другого. Каждый должен находиться на подходящем ему месте, получив свое звание сообразно своим способностям - если же в дело вступают связи иного рода, у северян это вызывает презрение, негодование, даже гнев. Иштефан слышал, что в иных случаях дело доходило и до трибунала - и ярлы, рассматривая эти дела, были особенно непреклонны. Нет хуже командира, чем тот, который злоупотребляет своим положением; нет хуже солдата, чем тот, который стремится занять место повыше, пользуясь чьей-то протекцией. Деон смотрел на Иштефана, будто ожидая приговора. Упрямое и насупленное выражение на его лице постепенно рассеивалось: теперь похоже было, что он вот-вот пустится в слезы, но каким-то чудом удерживает себя от этого. - Должно быть, в этом есть и моя вина, - рассудил Иштефан, надеясь его успокоить. - Не стоило публично подвергать сомнению твои умения на том занятии... Его слова с успехом ввергнули Деона в ошеломление еще большее: - Нет, нет. Почему вы так говорите? Они давно задирали меня... им просто нужен был повод. - Просто повод, - эхом повторил за ним Иштефан, пытаясь понять, что делать ему дальше - и почему в груди его вновь гнездится давно забытая им муторная тоска. - Это офицеры из твоего полка? - Да. - Расскажешь ярлу? - Нет, - Деон мрачно качнул головой, - будет только хуже. Это было естественно - кто признается в подобном добровольно? Такое обвинение - все равно что клеймо; если его поставили невиновному, который сумел доказать ошибку - полученное оправдание не вытравит его, не заставит исчезнуть с кожи. Вмешательство ярла мало что изменит: кривотолки утихнут ненадолго, но вспыхнут с новой силой, стоит только появиться новому поводу - а он непременно появится, и Деон встретит его в ранге человека, который не сумел доказать, что его место - по праву его. Не сумел доказать свою силу. Какое-то намерение, пока еще зыбкое, лишенное четкой формы, тронуло сознание Иштефана, как натянутую струну, и он вздрогнул. - Что же, - произнес он, пытаясь понять, к какой темной яме подводит себя за руку на этот раз, - я не скажу ему тоже. Просто он не слепой, а твой вид... довольно красноречив. - Это пустяки, хэрсир, - ответил Деон более веселым тоном: видимо, у него были серьезные опасения насчет того, что Иштефан решит выдать его тайну Преемнику. - Никто ничего не заметит. Скорее всего, у него был уже какой-то план, но Иштефан решил не выпытывать подробности - если бы кто-то их увидел и услышал, это могло бы похоронить Деона окончательно в глазах его соратников. - Ладно, - сказал он, отступая. - Тебе виднее. Доброй ночи. Вообще-то, это тоже было не совсем по уставу - надо было приказать ему возвращаться в казарму, раз уж его караульная смена подошла к концу, выслушать от него "так точно" и разойтись на этом; но Иштефан и так натворил сегодня достаточно того, что если не противоречило уставу, то могло вызвать множество вопросов у ярых его поборников, так что еще одно небольшое нарушение ничего не изменило бы. По крайней мере, утешать себя этим было приятнее, чем мысленно бранить за проклятые южные манеры. - Доброй ночи, - донеслось ему в спину очень тихо, но Иштефан все равно услышал. "Вот так, - думал он, распахивая двери своей комнаты, - теперь мы все равно что сообщники". *** Невозможно подчинить реки, горы, ветер, движение небесных тел - и своих собственных мыслей. Будешь отвергать их - они все равно придут, будешь спасаться от них со всех ног - только остановишься перевести дух, и они найдут способ к тебе подкрасться. Даже если удастся взнуздать, подчинить их днем - будь уверен, они возьмут свое ночью, когда ты, сморенный сном, открыт и совершенно беспомощен. Иштефан не позволял себе думать о пире, на котором ему поднесли плащ из добытой им шкуры, но на девятую ночь после возвращения воспоминания все равно пришли к нему - и он был лишен возможности защититься. Он напился тогда, как уже вспоминал, быстрее обычного - осознание собственного успеха било в голову не хуже наливки, а той в себя Иштефан влил куда как много. Он танцевал, как последний раз в жизни, пел что-то вместе с остальными, потом, расслабленный и блаженный, просто сидел в кресле и слушал, как поют другие, в такт им качал головой; потом ему показалось, что в зале сгустилась чрезмерная духота, он решил выйти глотнуть воздуха - и, выйдя из зала на широкую площадку, откуда видно было темнеющее внизу дворцовое крыло, а за ним - городские огни, почти сразу наткнулся на Преемника. Тот, как всегда, был молчалив и как будто трезв совершенно, хотя, Иштефан видел, на пиру в выпивке себе не отказывал. На нем был черный с золотом мундир - он все еще командовал Гвардией, хоть и шептались во Дворце, что Регент желает видеть Ойгена на этом месте и скоро затеет перемены в рядах Совета, - он смотрел куда-то вниз, во мглу, в крайней отрешенной задумчивости, но приблизившегося Иштефана заметил сразу. - Хёвдинг, - Преемник обернулся, послал Иштефану доброжелательную улыбку. - Мои поздравления. Такого зверя добыть может не каждый. - Бла... благодарю, - у Иштефана немного заплетался язык, но говорил он все-таки связно, пусть и как будто чуть нараспев. - Вы не поддерживаете тех, кто думает, что я... кого-то обманул? - Те, кто так думает, могут взять ружье и сами отправиться в горы, - заметил Преемник прохладно. - Нам даже не потребуется искать их тела - говорят, у тигров настолько крепкие челюсти, что они могут и кости перемолоть без остатка... вы ничем не отступили от принятых правил, хёвдинг. Ни от их буквы, ни, что важнее, от духа. - При... приятно слышать, - Иштефан запнулся не пьяно, а оторопело, поняв, что Преемник обращается к нему на "вы". - Я, знаете, сам не думал, что у меня получится... - Я понимаю, - Преемник вновь ему улыбнулся и, сразу же посерьезнев, бросил долгий, невеселый взгляд в сторону горизонта. - Пользуйтесь моментом триумфа, чтобы как следует им насладиться... он до ужаса - или до смешного, - быстротечен, но он того стоит. О чем он вспомнил в тот миг? О временах, когда его чествовали в пиршественном зале как лучшего воина Севера, и все, начиная с Регента, поднимали наполненные стаканы, громко повторяя его имя? Иштефан не был на тех пирах, не застал даже последние из них, но слышал, как рассказывают другие - и они же говорили, что Преемник сильно изменился с тех лет. Что-то случилось с ним, что-то отняло часть его резвости, пылкости, задора - будто жизнь застывала, каменела в нем с того самого дня, когда Регент объявил, что хочет видеть его продолжателем своего дела, хочет передать ему ту бескрайнюю и могучую силу, перед которой можно только склониться - и которая оставляет от принявшего ее человека ничто. - Почему вы такой? - спросил Иштефан, сам не понимая, что болтает его развязавшийся язык. - Вы как будто... всегда со всеми и вместе с тем в стороне. Будто знаете больше других. И это знание вас очень огорчает. Преемник посмотрел на него с усмешкой, но Иштефан видел, что на деле он раздосадован. - Вы не первый, кто мне об этом говорит, - сказал он. - Я готов возненавидеть природу, что наделила меня строением глаз, которое окружающим меня людям кажется грустным. Хёвдинг, вы всегда казались мне умным человеком - неужели вы верите во все эти россказни про сердце, которое понемногу обращается в камень? Он осекся, потому что Иштефан прижал к его груди ладонь - может, дело было в том, что у него самого внутри все горело и содрогалось, но ткань мундира не помешала ему ощутить размеренное и теплое биение. - Нет, - сказал Иштефан тихо и убежденно, понимая, что начинает куда-то проваливаться, - не верю. И потянулся к нему, коснулся губами губ. Несколько растянувшихся в бесконечность секунд они стояли недвижно, слушая дыхание друг друга; никаких мыслей не осталось в голове Иштефана, кроме обрывочного, гибнущего "прошу" - ни в один свой поцелуй он не вкладывал столько нежности, как в этот, и Преемник не мог этого не почувствовать - но он не ответил. Закаменело не его сердце, но он весь; Иштефан, не желая отступать, обнял его обеими руками, попробовал разомкнуть его неподатливый рот языком и тут же осознал, что его отстраняют - не резко и не грубо, но абсолютно неумолимо. Сила, перед которой можно только склониться. Они замерли друг против друга; их лица все еще были близко, и Иштефан, сходя с ума окончательно, без боязни заглянул Преемнику в глаза. - Что вы делаете? - Преемник говорил спокойно, что не вязалось с его полыхающим лицом. - Пользуюсь моментом, - ответил он, попытался поцеловать вновь, но его остановили, удержав за плечо - и от этого осторожного, деликатного до неуместности жеста Иштефан ощутил себя так, будто его, оглушив, крепко связали по рукам и ногам. - Хёвдинг, - голос Преемника оставался мягким, снисходительным, и это было хуже всего, - вы понимаете, что вы делаете? Вы же... разве должен я вам объяснять, что разница в нашем положении делает подобную связь непозволительной? Все, что он говорил, было совершенно правильно, но Иштефан яростно отказывался признавать это. - Вас останавливает только это? - спросил он дерзко, пытаясь найти в облике Преемника хотя бы отблеск колебания - и не находя. - А вам этого недостаточно? - Но... Часть рассудка вернулась к Иштефану - или у него просто закончились слова. Да и что мог он сказать? Что когда его, прошедшего Испытание, зачислили в Гвардию, он в первые дни и недели не знал, куда ему деться от насмешек, неприязни, подчас доходившей до брезгливости? "Не наш", "чужак" - мог услышать от даже от таких же, как он, рядовых, от офицеров, от всех, кроме Преемника; тот был единственным, кто не показывал, что Иштефан отличается чем-то от остальных, относился к нему точно так же, как и ко всем своим подчиненным - и Иштефан, хоть и знал, что не должен этого делать, принял его отношение за что-то особенное, хотя на самом деле оно просто было глубоко ему, Иштефану, непривычно. Что ж, когда-то должно было наступить осознание того, как он ошибался - и Преемник поступил по-своему милосердно, что не стал укреплять Иштефана в его иллюзиях. - Возвращайтесь к себе, хёвдинг, - проговорил он, отступая. - Выспитесь как следует. - Так точно, - откликнулся Иштефан сонным, каким-то не своим голосом. Самым мучительным было первое утро после. Иштефан хотел не выходить, сказаться больным, провести весь день в одиночестве, но быстро понял, что сделает себе только хуже, оставшись один. Свою участь нужно было принимать до конца, и Иштефан, отправляясь во Дворец, пытался подготовить себя ко всему - даже к тому, что его публично разжалуют, вышлют из столицы подальше, избавятся от него, как положено избавляться от негодных и недостойных. Ему нечем было себя оправдать - как он вообще посмел вести себя с Преемником подобным образом? Как только мог решиться на такое? Это ведь не просто пьяная выходка, за которую можно отделаться выговором или гауптвахтой, это - нарушение субординации, попрание устава. Преступление. Весь день он провел, как не свой, каждую минуту ожидая своего наказания; но никто не пришел за ним, никто не тронул его, никто не намекнул даже, что случившаяся сцена стала известна кому-то, кроме него и Преемника. Когда Иштефан встретил его на следующий день, тот вел себя обыкновенно: выслушал доклад, покивал, дал поручения на декаду и так же мирно отпустил. Иштефан записывал его слова, а стальное перо в его пальцах ходило ходуном - позже он едва разбирал свои заметки, сделанные будто в бреду. Но Преемник до того не подавал виду, будто что-то может быть не так, что одолевавшие Иштефана страх и раскаяние сменялись иногда подозрениями: а не приснилось ли ему это все? Просто привиделось помутившемуся сознанию - говорят же, что у тех, кому случается перебрать с выпивкой, может случится кошмар наяву... Нет. Конечно же, нет. Все произошло в действительности, просто Преемник оказался к нему великодушен. И в этом великодушии тоже была сила, перед лицом которой Иштефан и его глупая, недолжная горечь были пусты и никчемны. И он не понимал, откуда взялась в нем злость и обида - там, где должна была быть истовая благодарность за то, что его вовремя удержали, спасли, не дали пасть еще ниже, чем он уже пал. Вскоре командовать гвардией назначили Ойгена; "Не подраться нам больше с тобой, дружище", - сказал он перед самым посвящением, хлопнув Иштефана по плечу. Преемник стал ярлом Побережья - теперь его подолгу не видели в столице, но никто особенно не скучал по нему. Может, Иштефану разумнее было радоваться его отсутствию, но он отчего-то не делал этого. Жизнь вокруг него менялась, а он будто не успевал за ней - чем больше проходило времени, тем полнее осознавал он, что на Севере ему уготовано стать вечно лишним, неприкаянным, никому, по большому счету, не нужным. Может, стоило испросить разрешения вернуться в горы еще тогда, но почему-то в глазах Иштефана это выглядело как дезертирство, трусость перед наступающими рядами врага. Мысль о покинутом доме не приносила Иштефану радости, но и оставаться дольше на Севере он не мог - и тогда, явившись к Регенту, со всей возможной почтительностью спросил у него, не может ли он оказаться ему полезным на Юге. - Хочешь посмотреть мир? - добродушно усмехнулся Регент, услышав его просьбу. - Уезжай, если хочешь... я верю, что ты из той породы птиц, которые возвращаются. Сам Иштефан в это сильно не верил и поэтому промолчал. На Юге все было по-другому - и Иштефан, попав в водоворот новых лиц, событий, обычаев, поначалу как будто проснулся. Отправляясь в путь, он получил не только звание хэрсира (почетное, но бесполезное - в каких только древних фолиантах Регент вычитал его?), но и сумму своего полугодового жалованья, и ему хватило этих денег, чтобы ни в чем себе не отказывать - столь дешевое и обычное в обиходе на Севере, у южан серебро ценилось баснословно дорого, и Иштефан поначалу не поверил тому, какие возможности открылись перед ним благодаря его кошельку. Не знавший доселе роскоши, он быстро распробовал ее чарующий вкус; все, что было ему в новинку, будоражило его, отгоняло прочь любые печали - здесь, на Юге, никто не знал о его прошлом, можно было начать все с чистого листа, ни о чем не беспокоясь и ни на кого не оглядываясь. По крайней мере, Иштефан искренне так думал, пока то, от чего он бежал, не настигло его - под иной личиной, но с сутью все той же, неизменной и карающей. - Опера тебе понравится! - убеждали Иштефана в два голоса Максимилиан и Таттея, его добрые приятели, с которыми он завел знакомство почти сразу после прибытия на Юг; им импонировала его "северная эпатажность", а он был им искренне благодарен за их дружбу. - Мы давно ходим на эту труппу, они само искусство! - Я ничуть не сомневаюсь, что вы знаете в этом толк, - ответил Иштефан, стараясь скрыть смущение: в прошлый раз, когда он по их приглашению угодил в театр, разворачивающийся на сцене сюжет полностью ускользнул от него. Вечер получился ужасным: на сцене разворачивалась семейная интрига, после той или иной реплики зал взрывался хохотом, а Иштефан ничего не мог поделать с тем, что происходящее на сцене кажется ему попросту глупым и лишенным всякого смысла. Почему главная героиня, выбирая между двумя поклонниками, не попробует их по очереди или даже разом двоих, чтобы решить, кто ей больше понравится? Почему ее мать, если уж решила навеки связать себя с другим человеком узами брака, сделала это с тем, кого на самом деле не любит, и вынуждена быть с симпатичным ей мужчиной тайком? Почему старший сын наследует поместье отца, а младший остается ни с чем - не справедливее было бы разделить имущество поровну? Вопросы множились и множились, ответы на них были один абсурднее другого; в итоге Иштефан добился только того, что у него чудовищно заболела голова. Посещать театр он с тех пор зарекся, но в тот вечер уговорам друзей все же поддался: слишком велико было их убеждение в том, что они увидят нечто необыкновение, чтобы любопытство в конечном счете взяло в Иштефане верх. - Так в чем же сюжет? - спросил он, когда они расселись по своим местам в зале; Таттея села между ним и мужем, хотя в этом могли усмотреть нарушения приличий, чтобы объяснить или подсказать что-нибудь, если на то будет нужда. - Что-то забавное, как в прошлый раз? - О нет! - сказала она шепотом ему прямо в ухо. - Это трагическая история, друг мой! Главный герой - отпрыск почтенного семейства, который влюбляется без памяти в куртизанку... Что скрывается за словом "куртизанка", Иштефан уже знал - и по-прежнему не мог привести себя к примирению с мыслью, что такое вообще возможно. - ...она влюбляется в него тоже, но их любовь обречена! - Почему? Как сложно было Иштефану уложить в своем сознании существование "куртизанок" - так и Таттее, должно быть, стоило немалых усилий поверить, что он не насмешничает и не строит из себя дурака, а действительно не понимает вещей, очевидных для нее чуть не с рождения. - Попытайся представить себе, - заговорила она торопливо, ведь в зале уже начали гасить свет, - она... не его круга, ты понимаешь? Он же дворянин, он не может позволить себе любить женщину, которая... настолько ниже его! В груди у Иштефана что-то холодно кольнуло, и он переспросил: - Ниже? - Да! Я не про рост говорю, ты же понимаешь, а про их положение: он здесь, - Таттея отчертила ладонью невидимую черту у кончика его носа, а затем указала на пол у себя под ногами, - а она где-то там. Никто не принял бы их любовь, это непозволительно! - Непозволительно... Занавес распахнулся, открывая сцену, но Иштефан не видел ни декораций, ни актеров - зрение как будто покинуло его в тот момент, но слух при этом обострился до крайности, и как только под сводами зала прозвучала первая высокая, звучная нота, в грудь Иштефану будто вонзили палаш, вогнав его в плоть по самую рукоять. Удар не нес с собой смерть, даже напротив - разрезал пелену, что окружала Иштефана, вскрыл болезненный нарыв, что давно уже зрел в его сердце. Ему не потребовалось больше подсказок и объяснений - он понял все, о чем пели со сцены, до последнего слова, невзирая на то, что исполняли оперу на "высоком южном", на котором уже около полутора сотен лет никто не говорил. Иштефан все понял - и тем более оказался потрясен тем, как некий незнакомый ему человек, живший несравнимо давно, смог вызвать из недр своего воображения нечто не просто ему близкое, но закравшееся в те глубины его сущности, в которые он сам не решился бы заглянуть. Отчаяние чувства, обреченность, надежда, что живет до конца, но оказывается сломлена и раздавлена тяжестью установленного порядка - все это, разыгранное столь искусно, словно поставило перед Иштефаном его собственное отражение и его с самим собой примирило удивительно просто: в том, что душило и терзало его, он был не отвержен и не одинок. - Я же говорил, - Максимилиан еле дождался окончания спектакля, чтобы перегнуться через жену и начать делиться с Иштефаном впечатлениями, - это необыкновенно! Эй, друг мой, ты в порядке? У тебя такой вид... - Да, - отозвался Иштефан, - просто я раньше не видел ничего подобного. Раньше он помыслить не мог, что подобное должно вызывать боль.