Сила

Дни и ночи сейчас были и без того неотличимы друг от друга, а теперь и вовсе смешались в порядке столь причудливом, что Иштефан подчас удивлялся, как только умудряется, кружась среди них, как юла, все-таки выкраивать себе необходимые часы для сна и еды. С утра он проводил с "птенцами" свои занятия - в три смены: для тех, кто стоял в карауле утром, днем и ночью, - затем отдыхал некоторое время перед ужином, где торопился съесть первое, что попадалось ему под руку, и бежал в библиотеку, где терпеливо, точно пес, дожидался Деона - они продолжали свой кропотливый труд над картой до того, пока караул не сменялся, и Иштефан возвращался к себе, чтобы поспать еще немного перед тем, как наступит новое утро и наступит пора преподавать своим подопечным очередной урок. Они делали большие успехи - Иштефан не мог этого не замечать. Первое пренебрежение стрелковыми занятиями быстро сошло на нет: поняв, что обращаться с ружьями и пистолетами совсем не так просто, как кажется на первый взгляд, "птенцы" взялись за дело всерьез. В них пробудился истинно северный дух борьбы; они начали даже подспудно соревноваться, стремясь превзойти друг друга, и Иштефан им нисколько в этом не мешал. Обычных мишеней им скоро стало мало, и Иштефан лично, отрядив себе в помощники самых ловких малых, лез под потолок тренировочного зала, зажав в зубах отвертку и еще несколько инструментов заткнув себе за пояс - устанавливать механизм, который позволил бы "целям" двигаться. Это только добавило занятиям азарта: теперь особо вошедших во вкус "птенцов" от мишеней было не оттащить. - Опять отпускаешь локоть, каппстьор. Деон (а он был первым из тех, кому занятия пришлись по душе, хотя Иштефан опасался обратного после того, как на первом же уроке устроил мальчишке головомойку) дернулся, крепче вдавливая приклад себе в плечо, но положение руки так толком и не изменил. - У тебя дуло ходуном ходит, - заметил Иштефан сердито, приближаясь к нему и крепко беря его за руку, заставляя опустить локоть ниже, параллельно туловищу; Деон при этом будто закаменел, что Иштефан принял за его обычное упрямство. - Целься или не целься - все равно промажешь. Твоя рука - не подставка для ствола! Они должны быть одним целым! Только так ты... Деон выстрелил - похоже, сам от себя этого не ожидая, - и пуля усвистела куда-то в сторону, не задев мишень, а поразив стену. Иштефан шарахнулся назад, когда клуб порохового дыма ударил ему в лицо. - Не торопись! - приказал он, пытаясь одновременно говорить и прочищать горло, куда после его неосторожного вдоха как будто насыпали жженого песка. - Торопиться при выстреле нельзя. Но и медлить нельзя, я уже говорил об этом. Всегда есть идеальный момент - тот, в который и нужно нажать на крючок. Если ты можешь его почувствовать, то... Деон прикрыл на секунду глаза, точно собираясь с мыслями, а затем выстрелил еще раз - и, не делая паузы, еще. Две пустые гильзы тихо звякнули, падая ему под ноги; две мишени оказались поражены - одна по самому центру, другая ближе к краю, но для выстрела, сделанного почти вслепую, это было очень и очень неплохо. - Уже лучше! Намного лучше! - сказал Иштефан радостно, хлопнув Деона по плечу; ничего необычного в этом не было - тем более, они оба были в перчатках, - но, ощутив, что на них смотрят, Иштефан все равно вздрогнул, будто теперь мишенью оказался он сам. Преемник стоял в дверях зала и наблюдал за происходящим молча, скрестив руки, уперев подбородок в грудь. По его лицу сложно было сказать, доволен он увиденным или нет, но Иштефан рассудил про себя, что главе полка абсолютно нечем быть недовольным, а затем, поймав на себе его взгляд, церемонно ему поклонился - не совсем на северный, скорее на южный манер, разводя в стороны обе руки, точно приглашая к объятию. Наверное, Преемник узрел в этом какую-то насмешку: обжег Иштефана взглядом, глянул напоследок на Деона, всецело занятого перезарядкой (тут каппстьор немного испортил впечатление, ибо патроны в ствол заталкивал так, словно у него отнялись пальцы), а затем, так и не сказав ни слова, вышел. - Что-то случилось? - спросил Деон, обернувшись и увидев, что Иштефан, несколько озадаченный, пялится туда, где никого нет. - Все в порядке, - отрезал Иштефан, заставляя себя выкинуть странности Преемника из головы. - А с тобой что? Почему руки дрожат? Перепил вчера, что ли? Он усмехнулся и ожидал, что Деон посмеется вместе с ним, но тот не поддержал шутку - закусил губу, отвернулся и вообще почти съежился, будто Иштефан напустился на него с бранью. - Нет, хэрсир. Вам показалось. *** Наверное, Иштефану и впрямь показалось - когда они с Деоном встретились той же ночью около карты, тот работал, привычно, не покладая рук и не допуская ни малейшей неточности. Только говорил меньше, чем обычно - более скупо, коротко, будто неохотно, и Иштефан успел забеспокоиться, не заболел ли он. - Чувствую себя отлично, хэрсир, - ответил Деон на вопрос о возможном недомогании. - Просто немного устал и... хотел задать вопрос, но не знаю, стоит ли. - Задавай, - разрешил ему Иштефан, записывая в раскрытой перед ним тетради очередную порцию цифр. - Я в своей жизни отвечал на такое количество вопросов, что меня куда как сложно обидеть ими. Деон все равно еще недолго молчал: подбирал слова, складывал их, как ребус, и Иштефан видел, что это стоит ему немалого напряжения. - Что еще есть на свете... - наконец проговорил Деон приглушенно, опасливо, но четко, - кроме Севера? Секунду-две они оба стояли, как статуи. Было слышно только, как колотит о высокую крышу начавшийся ливень; Деон, казалось, боялся даже вздохнуть. - Вот как, - проговорил Иштефан, тщетно стараясь не допускать на своем лице ухмылки, которая смутила бы каппстьора еще больше. - Опасный вопрос. Если он и преувеличивал, то совсем немного. Север превыше всего - с этой мыслью любой северянин рождается и умирает. Кроме Севера, нет ничего, что могло бы сравниться с ним: Юг - порочный, погрязший в бессмысленном накопительстве, лености и разврате, возведший в абсолют стремление одного добиться всего за счет другого; заокеанский Запад - почти неизведанный, наверняка враждебный, наверняка опасный; острова Востока - таинственные, закрытые, источник несметных богатств и несметного же множества загадок. Детям Севера чуждо все, что лежит за его пределами: редкие, кто имеет такую возможность, решаются уехать, и большинство из них, не прижившись на новом месте, возвращается обратно. Из тех, кто принадлежал к верхушке, не вернулся лишь один - он бежал, успев дать клятву верности, и из-за этого его имя не произносят здесь даже спустя столько лет; Ойген, бывало, бахвалился тем, как одним ударом при встрече снесет ему голову, а теперь раскланивается с ним и интересуется о здоровье и погоде, сталкиваясь с ним на приемах и торжествах Юга. - Кроме Севера... - повторил Иштефан, размышляя над возможным ответом. - На самом деле, очень многое. А ведь я не видел, наверное, и десятой части... что ты хочешь узнать? - Не... не знаю, - похоже, Деон не продумывал заранее, что будет говорить, если разговор продолжится, и от того немного потерялся, - просто о том, как там живут. Как можно жить... еще как-то. В книгах, конечно, написано, но вы видели своими глазами, поэтому я решил... - Дальновидно с твоей стороны спросить очевидца, - Иштефан бросил свои расчеты и выпрямился, чтобы посмотреть на своего собеседника, и тот последовал его примеру, отложив в сторону резец и линейку. - Все, что я могу сказать о жизни на Юге - она кажется удивительно яркой, когда знакомишься с ней впервые, но потом начинает казаться удивительно пустой. Южане - странный народец, скажу я тебе... говорить одно, а делать прямо противоположное - вот их обычная манера. Отличительным признаком человека из высшего общества является умение лгать в лицо, не моргнув глазом, и при этом спустя пару минут с тем же невозмутимым выражением произносить другую ложь, подчас противоречащую предыдущей. Никто никого не осуждает! У них это называется "вести себя по-светски". Я долго к этому привыкал. Деон смотрел на него, широко распахнув глаза. - И вы преуспели в этом умении? Иштефан пожал плечами: - Для человека, приехавшего с Севера - необыкновенно. Для тех, кто вырос на Юге, я, должно быть, так и остался неотесанным дикарем. Но ты не представляешь себе, какими сложными сделали они самые простые вещи! Взять хотя бы их вечные семейные дрязги, в них кто угодно ногу сломит... а меж тем сколько людей умирает от голода и холода прямо на улицах! Клянусь тебе, когда я увидел, то решил, что это кошмарный сон... - Умирает? - пробормотал Деон пораженно. - Но... почему? Неужели им некуда пойти? Никто не даст им ни крова, ни еды? - В том и дело, что нет! Все на Юге привязано к деньгам, веришь ты в это или нет - но это так. Никто не даст тебе ничего просто так, а если ты, предположим, покалечился во время работы и не можешь больше зарабатывать на пропитание - что ж, молись, чтобы твои родственники забрали тебя на попечение, ведь о тебе больше никто не позаботится! Некоторые богачи на Юге, впрочем, берут на себя заботу о "бедных", как они их называют - обеспечивают кое-какой едой и одеждой... по меркам Юга, это выдающиеся люди, которые поступают чрезвычайно достойно и благородно, ведь они не были обязаны делиться с другими тем, что является их личной собственностью. Деон беспомощно открыл рот, собираясь что-то сказать - и тут же его закрыл, очевидно не сумев подыскать слов. Стремясь немного облегчить груз потрясения, что невольно обрушил на него своими рассказами, Иштефан добавил чуть более мирно: - Это один из первых парадоксов, с которыми я столкнулся, живя на Юге - а вся жизнь там, могу тебе сказать, из них состоит. Иногда я думаю: то, как живут здесь, на Севере, с их точки зрения выглядит так же дико и бессмысленно? - Не знаю, - проговорил Деон хмуро, - но жить там, пожалуй, я бы не хотел. - Зато теперь ты понимаешь, - Иштефан подмигнул ему, - почему я в конце концов вернулся оттуда. Просто решил, что еще немного - и сойду с ума или стану таким, как они... что, должно быть, в определенном смысле одно и то же. Полагая вопрос исчерпанным, он склонился было снова над вычислениями, но новый вопрос Деона догнал его, как коварный выпад - и перо в его руке дрогнуло, оставив на листе некрасивую, похожую на паука кляксу. - И вы снова уезжаете? Иштефан не стал допытываться, кто сказал ему - в конце концов, он не собирался делать секрета из своего отъезда. Просто спросил очень спокойно, вновь повернувшись к нему: - Что ты хотел узнать? На этот раз Деон почти не мялся, выпалил отрывисто, неожиданно громко в застоявшейся тишине заполненных книгами залов: - Почему? - Я ведь не северянин, - ответил Иштефан, стараясь говорить как можно мягче, - я хочу вернуться туда, откуда прибыл. Ты же должен понимать, что это прозошло... не совсем согласно моей воле. Малодушие, слабость, трусость - все то, что он так в себе и не изжил. Ты же вынул алый каштан из ящика, Иштефан? Разве не выбрал ты сам свою судьбу? Если думать обратное - можно додуматься до того, что ничего в собственной жизни мы не решаем и не выбираем, а все решают и выбирают за нас. А если способны мы в своей жизни только подчиняться тому, что есть и неизменно будет сильнее нас, то имеет ли такая жизнь смысл? - Эта война... - голос Деона зазвучал чуть ближе, и Иштефан обнаружил, что стоит, тяжело опираясь на карту, будто боится упасть, как глубокий старик, которого не слушается собственное тело. - Она до сих пор вас преследует? - Это была не война, - ответил Иштефан, не думая о том, кому и что отвечает. - Это была бойня. Огонь выше неба. Дым, застилающий звезды. Запах железа повсюду. Взмокшая от крови земля. Иштефан зажмурился, надеясь отогнать от себя проклятые видения, но стало только хуже - они сгустились, вязко облепили его, замелькали перед глазами, встали преградой в горле. Дышать стало трудно; Иштефан схватил ртом воздух, чувствуя, что его сейчас стошнит. - Хэрсир! Ах да, точно. Он был не один. С ним был Деон, и он наверняка был не на шутку испуган тем, чему невольно стал свидетелем. - У меня... сейчас... - прикладывая невероятные усилия к тому, чтобы шевелить руками, Иштефан разыскал во внутреннем кармане наполненную наливкой флягу - не лучшее средство, чтобы успокоиться, но других при нем сейчас не водилось. От запаха его чуть не вывернуло, но он принудил себя сделать глоток, прокашлялся, когда огненный ком обжег ему глотку, и все-таки смог разогнуться, понадеявшись, что Деон не видит слез, выступивших у него на глазах. - Это... со мной иногда происходит кое-что странное, - признался он, потому что надо было как-то объяснять случившееся: судя по виду Деона, он был готов уже бежать за помощью и поставить с ног на голову весь Дворец. - Я как будто... помню какие-то вещи, которых не видел. Иногда в голове как будто вспыхивает... и я ничего не могу с этим сделать. Может, когда я вернусь в долину, это пройдет. Такого явно не должно быть, в конце концов - помнить то, что было сто лет назад... - Что было сто лет назад? Иштефан поднял взгляд на Деона - и тот сразу же отступил, замахал руками: - Нет, я не прошу говорить, если вам от этого хуже... но может, если вы скажете, вам станет легче? С трудом Иштефан перевел дух, с удивлением осознавая, что каппстьор может быть прав. Он никогда не пробовал рассказать кому-то - опасался, и не без оснований, что его сочтут сумасшедшим; если с ним начинался, как он называл их про себя, "приступ", то Иштефан сразу торопился скрыться, как можно скорее исчезнуть с чужих глаз. Свою-не свою боль он старался переживать, пережидать в одиночестве - благо это никогда не длилось долго, можно было сослаться на внезапную головную боль или что-то в этом роде. Деон предлагал нечто другое, хотя не должен был - и Иштефан, намеревавшийся поначалу отказаться, ощутил неожиданно, что не может молчать. - Мы, народ гор, жили в долине столетиями, - начал он, протягивая Деону флягу; тот взял ее, отхлебнул, еле касаясь губами горлышка. - Ничто не стесняло нас, кроме необходимости разбавлять свою кровь - нас было достаточно мало, чтобы нам грозило вырождение, не найди мы способа приживать детей от чужаков. Способов было много... но чаще всего мы предпочитали заманивать детей извне. Совсем маленьких - их можно было воспитать так, чтобы они не помнили, кто они и откуда... Он ожидал встретить в лице Деона отвращение, естественное для того, кому признаются в подобном столь бесстыдно и открыто, но тот даже не дрогнул, только улыбнулся коротко и криво: - Я знаю. Я слышал сказку про музыканта, спустившегося с гор... который сначала увел всех крыс из города, а следом за ним ушли все дети. - Сказки часто преувеличивают, - заметил Иштефан, понимая, что тоже начинает улыбаться - против всех законов долга и здравого смысла, - но зерно истины в них обычно есть. Могу сказать только, что никто не притеснял тех детей ни в чем. Не знаю, говорили ли им об их истинном происхождении, но никто из них так и не пожелал вернуться обратно... пока однажды на Севере не обратили внимание на их пропажи, которые стали слишком многочисленными, чтобы закрывать на них глаза. Он вздохнул. Пока он не мог определить, становится ли он от того, что он говорит, лучше или хуже - но остановиться он уже не мог, слова неудержимо лились из него как будто без всякого его участия. - Тогдашний Регент послал в округ своих интендантов. Они выяснили, что дети действительно пропадали - и до определенного момента это списывали на несчастные случаи. Хирдман округа провел свое расследование - и следы привели его в горы. Конечно, никто не мог этого так оставить. Но и преодолеть Облачный Хребет было непростой задачей. Его Высокое Превосходительство не хотел терять солдат зря. Он отправил на перевал Гвардию. Гвардию, что носит черные с золотом мундиры - те самые, один из которых ты, Иштефан, не отказался надеть, когда пришел час. - Все дело было в том, - проговорил Иштефан, стараясь не дать сорваться голосу, - что хирдман округа давно уже знал о том, куда исчезают дети. Более того - он продавал их... за сдельную цену. Слабых, больных, увечных, тех, кто был мало годен к службе - это помогало ему избавляться от тех, кто портил средний уровень округа по успеваемости среди йонеров, а заодно запасаться камнями, золотом, редкими травами - всем, что могли ему предоставить взамен. На Юге бы это назвали... сейчас скажу... "деловой жилкой". Северяне, как я могу судить, об этом так и не узнали. Они пришли в долину, и... да, я знаю, что в уставе сказано о причинении вреда безоружным, но устав, как оказалось, может значить не так уж много, если речь идет о... справедливости. Тем более, жители долины в глазах северян сами причинили вред тем, кто не мог защититься - и тем самым поставили себя за пределы законов войны. - А что же дети? - спросил Деон, немного подождав. - Я уже говорил - никто не вернулся, - ответил Иштефан. - Северяне решили, что те были убиты или сведены с ума... и приказали жителям долины выплатить свой долг. Мы отправляли своих детей на Север многие годы - пока в сумме уплаты не остался последний, - забрав у Деона флягу, он допил то, что оставалось в ней, как воду, одним глотком, - и он сейчас стоит перед тобой. Деон ничего не отвечал - наверное, слишком много чувств смешалось в нем в тот момент, и он не знал, какое из них верно будет выбрать, а какие - отринуть. Иштефан отошел от карты, выйдя из круга света, очерченного светильниками - больше всего он желал сейчас, чтобы темнота укрыла его, стал его спасением. - Теперь я понимаю, - проговорил Деон, щурясь, пытаясь найти взглядом его силуэт в скоплении тьмы и теней, - понимаю, почему вы хотите вернуться. - Из меня не получился северянин, - отозвался Иштефан, - да и южанин тоже... так себе. Может быть, я пригожусь там. Окажусь нужен кому-то. "Излить душу" - так это называли на Юге; Иштефан делал так часто, иногда в разговорах с людьми, с которыми был едва знаком - конечно, все к тому моменту были достаточно пьяны, чтобы забыть о предмете беседы наутро, так что Иштефан озвучивал свои откровения с удовольствием, зная, что особенно не рискует ничем. А теперь он стоял здесь, посреди пыльного библиотечного зала, под пристальным взглядом младшего по званию, который не обязан был, не должен выслушивать это все - и чувствовал себя так, будто его казнили, как в древности: рассекли ударом меча ребра, а затем вывернули их наружу, разорвав мышцы и обнажив внутренности. - Деон, я... - как объясниться, он не знал, и от этого не становилось легче. - Давай вернемся к нашей карте. Сколько у нас еще времени до конца твоего караула? - Почти два часа, - отозвался Деон, сверившись с карманным хронометром. - Времени мало, - сказал Иштефан, подступаясь обратно к свету, - а мы тратим его на... болтовню. Лучше мы... - Хэрсир... Иштефан обернулся. Деон протягивал ему небольшой, чем-то наполненный мешочек из плотной ткани; тот уже был развязан, и, приглядевшись к его содержимому, Иштефан узнал в нем клюквенное печенье. - Это еще что? - спросил он со смехом, вытаскивая одно и отправляя его себе в рот. - Стащил с ужина? Сегодня вроде не подавали... - Нет, - ответил Деон, тоже беря печенье, - я сам сделал. Иштефан на секунду перестал жевать - хотя в этом и не было большой необходимости, печенье было до того нежным, что само по себе таяло на языке. - Ты?.. - Мне дали свою комнату в казарме, но кухня все равно общая, - пояснил Деон, - иногда я... в общем, это меня успокаивает, если я могу что-то приготовить. Вот думаю: может, надо было не следовать рекомендации? Я мог бы пойти в полевую кухню и никому не морочить голову... - Перестань, - остановил его Иштефан, покачав головой, - ты прекрасно обращаешься с оружием, я же видел. И стреляешь, и фехтуешь... на прошлом декадном пиру никто и моргнуть не успел. Как ты это сделал? - Это было просто, - Деон махнул рукой и потянулся за следующим печеньем; Иштефан также взял еще одно: все-таки бессонные часы работы требовали немалых сил, и подкрепиться было не худшей идеей. - Я решил начать с того, кто боится меня больше всех. Дальше будет сложнее. - Но ты справишься. - Справлюсь, - подтвердил Деон и вдруг добавил тише, - будто у меня есть выбор. Выбора, действительно, не было ни у кого из них. *** Деон взмахнул палашом, салютуя Регенту. Он только что победил - в самом начале схватки получил неприятный удар по руке, рубаха его обагрилась кровью, но это только пуще его раззадорило: на своего противника он набросился с удвоенным пылом, и тот долго отступал, пятился, пытался спастись от ударов, что сыпались на него со всех сторон, но ему это не помогло - прошло еще несколько минут, и Деон будто безусильно его обезоружил. - Талантливо, - проскрипел Регент, понаблюдав за тем, как Деон возвращается на свое место, к сотоварищам, некоторые из которых отчетливо отодвинулись от него подальше. - Весьма талантливо. - Рад слышать, - отозвался Преемник, - что вы так высоко оцениваете моих ребят. - В первую очередь я высоко оцениваю тебя самого, ведь что такое подчиненный, как не отражение своего командира - как лучших, так и худших его сторон? - Ну нет, - Преемник засмеялся, но, как показалось Иштефану, нервно, - для чего мы командуем ими, как не для того, чтобы они не перенимали от нас наши худшие стороны? - Иногда нам самим невдомек, что в нас лучшее, а что - худшее, - отметил Регент и вдруг обратился к Иштефану, хотя ему для этого потребовалось нагнуться к столу и вытянуть шею. - А что же ты молчишь? За тобой такого обычно не водится. - Я... - Иштефану действительно сложно было говорить: он понятия не имел, что с ним происходит, но все время, что длилась схватка, он был будто не за столом, отдавая должное прекрасной перченой выдре, а дрался вместе с Деоном, чувствуя каждый принятый и отраженный им удар так, будто принимать и отражать их приходилось ему самому. Деон выиграл - и у Иштефана в груди будто ослабла какая-то натянутая до рези нить; ощущение необъяснимой причастности исчезло, и Иштефан остался один на один с собой - и осознанием, что очень плохо помнит последние пять минут. - Я засмотрелся, Ваше Высокое Превосходительство. Со мной случается... - Засмотрелся, говоришь? Мне-то казалось, что ты сейчас из-за стола выпрыгнешь! - подтрунил Регент, явно приходя в чрезвычайно доброжелательное расположение духа. - Не жалеешь, что теперь предпочитаешь смотреть? - Ни в коем случае, Ваше Высокое Превосходительство. Прошлая схватка с Эллисив меня чуть не убила... - Не слушайте его! - вступила в разговор Эллисив, которая сидела, конечно, тут же, от Регента по правую руку. - Он скромничает! Хочет показаться беззащитнее, чем он есть. На этот крючок я уже попадалась! - Ну что ты, - сказал Регент будто бы ей, но Иштефан понимал, что на самом деле говорить продолжаются с ним, - наш друг очень разумен в сделанном выборе, не правда ли? Его Высокое Превосходительство говорил, конечно, о другом выборе. О том, который уже несколько декад висел над головой Иштефана, как карающий меч: о том, который объявлялся его, Иштефана, собственным - но на самом деле принадлежал не ему. Иштефан медленно обвел глазами офицерский стол. Гвардейцы, твейры, моряки, офицеры Пограничья - на кого-то укажешь ты, и кто-то пойдет с тобой. Музыкант из сказки, за которым уходили дети; тот, кто манит за собой туда, откуда нет возврата. Ты мог выучиться махать палашом и спускать курок в нужный момент, мог нарядиться в шкуру добытого тобой тигра, мог строить из себя "человека из общества", мог заставить самые тонкие южные вина течь вместо крови в своих жилах, но себя изменить ты не мог, ты остался тем же, что и многие до тебя, чьи голоса ты слышишь, чьи крики стынут у тебя в ушах - ты появился на Севере только затем, чтобы затем исчезнуть и увести кого-то за собой. - Думаю, - произнес Иштефан медленно; каждое слово давило на язык, будто мраморная плита, - скоро мне предстоит сделать еще один выбор. Регент кивнул ему; остальные сидящие за столом посмотрели с непониманием. Выделялась из них только Эллисив - опечаленная, она вздохнула, явно полагая, что Иштефан просто ищет повод объявить о своем отъезде. И что-то не то было с ярлом Тармар - она не смотрела на Иштефана, но отчего-то ему казалось, что посмотри она - и в ее глазах он увидит то, что обожжет его не хуже удара по лицу. Она знала? Конечно, она знала; когда-то, когда Регент не был Регентом, когда он был человеком с человеческим именем, они были твейрами, неразделимыми, одной на двоих боевой единицей - а те, говорят, могут даже читать мысли друг друга, предсказывать намерения, предугадывать каждое движение и каждый поступок. Если бы Регент ей не рассказал, она бы поняла все сама - у Иштефана не было причин сомневаться в этом. - Я скажу... чуть позже, - добавил он, - когда Черные Дни завершатся и... день клятвоприношения, я думаю, подойдет. "Когда все точно будет кончено", - подумал он с ожесточением, пытаясь понять, почему возле сердца опять начинает болеть.