Сила

Иштефан не был уверен, правильно ли поступает, возвращаясь в библиотеку следующей ночью, но он привык сожалеть о том, что сделал, нежели о том, что сделать не решился - хоть и подозревал, что рано или поздно это доведет его до беды. Увидев его, Деон не показал стеснения или страха - одно только безграничное изумление. - Я не думал, что вы придете, хэрсир. - Надо же закончить карту, - сказал Иштефан с наигранным равнодушием, стараясь сделать вид, что сам Деон занимает его внимание куда меньше, чем испещренный надписями и символами металлический круг. Деон засмеялся, беззаботно и с явным удовлетворением от проделанной работы, и привел карту в движение - отблески светильников заплясали на ее поверхности, звезды отправились в свое закольцованное путешествие, не имеющее ни конца, ни начала. - Она закончена! Я только что доделал последние детали. Теперь ей можно пользоваться по назначению! Осталось только найти такого дурака, который будет это делать... - Почему сразу дурака? - шутливо поинтересовался Иштефан, оглядев сначала карту, потом Деона - тот излучал беспримесную, почти детскую гордость собой, и одного взгляда на его светящееся лицо хватило Иштефану, чтобы оказаться потопленным новой волной стыда. - Может, это будешь ты. Деон отвернулся, но Иштефан успел заметить, как гаснет его улыбка. - Когда вы уезжаете? - спросил он рублено и ожесточенно, будто Иштефан был врачом, пытающимся скрыть от него его приговор. - В день клятвоприношения, - ответил Иштефан, не желая допустить недомолвок. - После церемонии. Мне предстоит еще одна небольшая формальность, но я надеюсь, что смогу покинуть Клоттерберг без проволочек. - А я? Деон развернулся и посмотрел на него, решительный, будто готовый броситься в схватку, и Иштефан обомлел, застигнутый вопросом врасплох. Деон ждал, что он ответит, и смотрел то ли обвиняюще, то ли с молчаливой мольбой; из груди Иштефана будто выбило весь воздух, но он ничем этого не показал. - А ты, - проговорил он размеренно, приближаясь к своему собеседнику, бережно касаясь его плеча, словно собираясь снять с рукава пылинку или принесенный ветром сухой лист, - ты, я уверен, докажешь всем, кто в тебе сомневается, что твое место - по праву твое. В тебе есть выдающиеся способности, и я уверен, что ты станешь одним из славнейших воинов Севера... пройдут годы, и Преемник, как мы все полагаем, займет место Регента - кто знает, может он назначит тебя командовать его Гвардией? А потом... кто знает, что будет потом? Если наше будущее предначертано заранее, я предпочитаю не увлекаться догадками о том, что оно нам готовит. Не стоило делать это - подходить. Нужно было пересилить себя, остаться на месте - но Деон понял уже, что противник открылся, и поспешил воспользоваться его слабостью: поднял руку, коснулся лежащей на его плече ладони Иштефана подрагивающими пальцами, потом, осмелев, обхватил его запястье, точно это могло как-то помочь ему удержать, убедить, заставить повернуться вспять течение, что несло Иштефана уже много лет. - Думаете, и все это... то есть, наша встреча, - спросил он шепотом, хотя подслушивать их было некому - скорее всего, ему просто изменил голос, - тоже была где-то записана заранее? И мы просто этому подчинились, потому что по-другому быть не могло? - Лучше бы ты задавал такие вопросы хронистам, - усмехнулся Иштефан, неожиданно осознавая, что тело его, как сломавшийся и вышедший из-под контроля механизм, поступает отдельно от разума: обнимает Деона второй рукой, притягивает к себе, чтобы они оказались вплотную, а тот не противится, и его хватка на руке Иштефана крепнет - вот он, плен, из которого невозможно сбежать. - Я, если честно, не имею понятия. Тебя это волнует? Надо было выпустить его, не заводить все это еще дальше, чем он, Иштефан, успел уже завести - но расцепить руки оказалось сложнее, чем распутать узел, крепко сплетенный из десятка веревок; да и Деон не желал высвобождаться, уткнулся ему в плечо лбом, выдохнул порывисто и обескураживающе горячо: - Я просто не хочу, чтобы вы уезжали, хэрсир. - Деон... - Иштефану казалось, что он сжимает в руках раскаленный уголек - последнее, что осталось от костра, который ему удалось развести посреди заснеженной, обдуваемой морозным ветром равнины. - Ты хочешь от меня невозможного. Успокойся. Это пройдет... - Это пройдет, - повторил за ним Деон и прижался к нему теснее. "Мне жаль, что мы встретились так поздно, - хотелось сказать Иштефану, - когда я все уже испробовал и все, даже призраки былых славных дней, опостылело мне, когда я слишком устал, слишком разочарован, и со мной уже ничего не сделать". Он не сказал - ему сжало горло и слова не нашли выхода, поэтому Иштефан повернул голову к Деону и, ни о чем уже не думая, крепко и беззвучно прижался губами к его виску. Они шатнулись друг от друга одновременно, будто между ними пронеслась молния и обожгла обоих; Иштефан все равно что ослеп и оглох на секунду, а Деон был до того напуган, что, пятясь от него, спотыкался о собственные ноги. - Мне... мне надо идти, хэрсир, - пробормотал он еле различимо и, схватив светильник, побежал прочь - его силуэт, подсвеченный огнем, мелькнул меж книжных шкафов и тут же затерялся, исчез, будто сомкнувшаяся тьма отсекла его от всего мира. Иштефан остался один возле карты - и когда он взглянул на нее, ему почудилось, что звездный узор пошевелился, исказился, приобретя очертания зловещего издевательского оскала. "Я болен", - подумал он, прибирая оставшийся светильник и торопясь обратно, вон из зала, который столько ночей был для него убежищем, а теперь превратился почти что в камеру пыток. Он не знал, как встретит его Деон, если они столкнутся у дверей, но того на посту не было - очевидно, он не испытывал никакого желания попадаться Иштефану на глаза, и глупо было после всего ожидать от него чего-то другого. "Я мерзавец", - с такой мыслью Иштефан добрался до спальни и, до конца не раздевшись, упал на постель, чтобы тут же провалиться в сон, лихорадочный и тревожный. *** Он шел сквозь пелену дыма и пламени, не закрывая глаз. Крики и звон мечей окружали его стеной - но он их не слышал, удивительным образом отрешив себя от всего, кроме единственного звука, на который шел, как зверь на приманку в капкане. То был истошный младенческий плач, который, как казалось Иштефану, доносился лишь до него; остальные, чьи тени носились вокруг, были заняты другим - кто-то убивал, кто-то погибал, кто-то пытался спастись. Иштефан был для них невидим, они пробегали и падали рядом с ним, не замечая и не задевая его, и он шел вперед, не встречая препятствий, пытаясь только понять, где ребенок, который не должен был оказаться здесь, который обязан был пережить эту ночь, которого Иштефан, ведь больше было некому, исступленно желал спасти. Он знал, что изменить еще что-то не в его силах, и поэтому ко всему остальному, разворачивающемуся на его глазах, оставался почти безразличен. Кого-то сожгли заживо в собственном доме; кого-то изнасиловали посреди площади, прямо на мостовой; кому-то перерезали горло и, не довольствовавшись этим, выпустили кишки. Иштефан шел дальше; плач слышался все ближе и ближе, и он стремился к нему, как умирающий в пустыне - к бьющему из-под земли роднику, но когда он понял, какой дом ему нужен, плач оборвался и затих - и так же тихо стало у Иштефана в сердце, и в тишине этой потонули, как в водовороте, все прочие звуки, оставив его одного. Отказываясь верить, что опоздал, он взбежал на крыльцо, распахнул дверь и замер. Перед ним была комната, темная, перевернутая вверх дном; по полу разлилась тягучая кровавая лужа, и в ней тонули разбросанные вещи, разбитая посуда, редкие обломки мебели. То, что не удалось сломать, было распахнуто и выпотрошено; единственным, что выглядело нетронутым, была колыбель у дальней стены, возле выбитого, ощерившегося осколками окна. Иштефану показалось в первый миг, что кто-то накрыл колыбель покрывалом, белоснежным, непостижимо не оказавшимся замаранным в порохе и крови, но тут то, что он принял за чистейшую ткань, пошевелилось, подняло голову на длинной гибкой шее, и он понял, что видит перед собой птицу - тихая, величаво-спокойная, она восседала на колыбели, укрыв ее огромным крылом. За окном гремело и полыхало, но птицу будто не задевало это так же, как и Иштефана; заметив пришельца, она посмотрела на него внимательными, бездонно-печальными глазами цвета заиндевевшей воды, а Иштефан не успел вспомнить, у кого еще видел такие глаза - видение прервалось, будто от удара наотмашь, и он подскочил на постели, хрипя, не различая, где явь, а где сон, и от того пытаясь откашлять попавший в легкие дым. Той ночью он не спал больше - просто лежал в постели, глядя за окно, пытаясь разглядеть хоть одну звезду в небе, скованном, как и всегда в Клоттерберге, душной болотной хмарью. *** В следующий раз он увидел Деона на декадном пиру: до клятвоприношения оставалось девять дней, и Иштефан жалел про себя, что не может напиться настолько, чтобы все это время проваляться в беспамятстве и прийти в себя только тогда, когда надо будет уезжать. Беседа за столом шла своим чередом, но Иштефан в нее почти не вступал: улыбался невпопад, что-то отвечал, если к нему обращались, и радовался про себя, что Преемник, остававшийся его единственным соседом, тоже не в духе - или, по крайней мере, чрезмерно молчалив даже для себя. - Вызываю! - раздалось за офицерским столом, и Иштефан поднял голову от тарелки, посмотрел в ту сторону - и почувствовал, как все тело его становится металлически недвижимым и холодным. Деон швырнул перчатку в грудь своему противнику - и тот одет был вовсе не в пепельную форму "птенцов", а в сверкающий золочеными нитями гвардейский мундир. - Нет, - вылетело у Иштефана, прежде чем он понял, что произносит это вслух, - он же не говорил, что кто-то из них - из Гвардии... - Что? - переспросил Преемник, резко оборачиваясь к нему. - Что вы сказали? Иштефан только махнул рукой, не чувствуя в себе сил объяснять. Да и был ли резон в объяснениях? Вызов был принят; не прошло и минуты, как Деон оказался лицом к лицу с противником, что был явно опытнее его, лучше подготовлен, а главное - не мог позволить себе проиграть поединок, храня честь личного полка Регента. - О, Воитель, - прошептал Иштефан, закрывая руками лицо, - что за идиот... Преемник, видимо, считал то же самое - по крайней мере, его обычная отстраненность изменила ему. Он напрягся всем телом, как раненый хищник, готовый к броску, вцепился в подлокотники кресла так, что ладони его побелели - и Иштефан невольно спросил себя, что он чувствует, уже зная, каким окажется исход боя для его подопечного, и будучи способным только смотреть, как это произойдет? Что бы ни делал Преемник - там, напротив стола, Деон был один, и он ни от кого не мог ждать помощи, кроме себя самого. - За Север, - процедил он, поднимая палаш, и его противник, едва бросив ответное "За Север", атаковал первым. К этому Деон был готов и повел себя с ловкостью, которой Иштефан от него не ожидал: удар не пропустил, увел его в сторону, а сам, извернувшись не хуже змеи, сделал ответный выпад, пришедшийся его сопернику в плечо. То было не назвать ранением - скорее просто царапиной, но этого хватило, чтобы в зале взволновались и зашептались. Иштефан покосился на Эллисив - она сидела на своем месте, крепко сжав в руке стакан и подавшись вперед, будто бой магнитом притягивал ее, а она сопротивлялась как могла, принуждая себя оставаться на месте; потом он глянул на Регента - тот не нарушал своего обыкновения и все так же напоминал памятник себе самому, но взгляда от дерущихся не отрывал, подмечая (Иштефан мог в этом поклясться) любое, даже мельчайшее их движение. Бой продолжился. Деон был осторожен, стараясь не подпускать противника слишком близко, но и не давая засыпать себя колющими ударами издалека; пару раз сверкающее острие разрезало воздух у самого его носа, но всякий раз он успевал отступить, собраться, не разрешить себе даже следа расстройства или растерянности. Гвардейца это очевидно злило: он пробовал достать Деона и так, и этак, но терпел неудачу за неудачей - и от этого, должно быть, терял над собой контроль. Удары и выпады становились все более жестокими, а схватка все меньше напоминала символическую; Деон ни на секунду не упускал врага из виду, и его закаменевшее лицо выражало решимость драться не на жизнь, а на смерть. Иштефан по опыту знал, что значит дойти до такой степени неистовства - но когда он дрался с Ойгеном, Регент никогда не позволял им лишнего, вовремя приказывая остановиться и разойтись. Ныне же он не собирался делать ничего подобного - Иштефан потратил мгновение, чтобы посмотреть на него, попытаться угадать, как нравится ему происходящее, и в этот момент очередной свист лезвия не окончился звоном, означающим, что удар отражен. По залу разнесся хруст перебитой кости и тошнотворный звук вхождения металла в живую плоть, а за ними последовал страшный, до звона в ушах пронзительный крик, и Иштефан, узнавая голос, схватился за край стола. Лезвие гвардейского палаша вонзилось Деону меж грудью и правым плечом. Кровь хлынула из раны, окрашивая пепельно-серое в красный; Деон шатнулся назад, чуть не упал, но устоять на ногах сумел на одном волевом усилии. "Бросай, - наверное, Иштефан уже много лет не молился так самозабвенно, - бросай, бросай же оружие". Деон тяжело, клокочуще дышал. С таким ранением он вообще не должен был удержать палаш - но Иштефан отчетливо увидел, как его окровавленные пальцы сильнее сжались вокруг рукояти. - Хватит! - раздался рядом с Иштефаном отчаянный возглас; Иштефан не сразу понял, что он принадлежит Преемнику. - Остановите поединок! Вы что, не видите, что они убьют друг друга?! "Не может быть", - подумал Иштефан, и об этом, как ему показалось, подумал на вздохе весь зал. Преемник смотрел на Регента. Регент не шевелился. "Не может быть". Деон, привлеченный восклицанием Преемника, тоже обернулся к столу, и Иштефан увидел, как гримаса боли, исказившая его лицо, сменяется выражением ужаса. "Не может быть". Деон опомнился слишком поздно и пропустил еще один удар - на этот раз тривиальный и унизительный, кулаком в лицо; его отнесло на несколько шагов, и он почти обвалился на стол, забрызгивая все вокруг кровью. Он больше не издавал ни звука, и это внушало страх больше всего остального; когда он поднял голову, Иштефан увидел, как туманится его взгляд - из него постепенно уходила жизнь. Гвардеец шагнул к Деону, занося оружие, и Иштефана вновь захватило ощущение, что его тело действует независимо от него самого - вернее, действует его ладонь, что потянулась к рукояти пистолета, закрепленного на поясе и укрытого под плащом. Вряд ли он успел бы хоть немного обдумать свое намерение (иначе бы непременно вспомнил, что заряда в стволе нет), но все решилось тут же, без его вмешательства - Деон пригнулся, падая на колено, пропуская удар над своей головой, и в ту же секунду, не дав противнику опомниться, вогнал лезвие палаша глубоко ему под ребро. Послышался хруст стекла - это Эллисив раздавила в руке стакан. Гвардеец навзничь рухнул на пол, и Деон, с трудом сохранявший равновесие, выбил рукоять палаша из его обессилевшей руки. Пиршественный зал застыл. "Поклонись, - пронеслось в голове Иштефана; он еле разжал закостеневшие пальцы, успевшие схватить пистолет. - Поклонись, а потом падай". Деон так и сделал - отсалютовал Регенту, поклонился, а потом упал. Тут все в зале словно отмерли: Преемник, Иштефан и Эллисив одновременно вскочили на ноги, кто-то из сидевших за офицерским столом бросился к выходу, зовя на помощь, остальные кинулись к лишившимся чувств противникам, сгрудились вокруг них так плотно, что пришлось их расталкивать, почти раскидывать в стороны, чтобы только подобраться к несчастным. Эллисив опустилась на пол возле гвардейца; рядом очутился Андрас, они переглянулись, и что-то в их облике подсказало Иштефану, что для этого бедняги исход уже предрешен. Он сам и Преемник, не сговариваясь, попытались привести в чувство Деона - впрочем, попытался Преемник, ибо Иштефан предчувствовал: сейчас лучшее, что он может сделать - быть рядом и не лезть под руку. - Каппстьор! Деон! - никогда Иштефан не видел, чтобы Преемник был таким: с него как будто слетел многослойный бронированный панцирь, что он носил на себе, не снимая, многие годы - в нем почти ничего не осталось от Преемника, он выглядел сейчас в полной, совершенной мере человеком, и Иштефана это поразило даже после всего случившегося. - Проклятие! Хэрсир, будьте с ним, я кого-нибудь приведу... Иштефан не видел, но чувствовал, что Регента уже не заботит случившееся побоище, и он смотрит исключительно на Преемника, но Преемник на Регента больше не смотрел - непреклонно велев офицерам расступиться, он скрылся за дверьми. Иштефан остался возле Деона; перед глазами у него все плыло, и только чудом он смог различить в заполонившем зал гомоне его срывающийся на невнятное сипение голос: - Воздух... нет воздуха... - Разойдитесь все! - крикнул Иштефан, выхватывая из-за пояса все-таки пригодившийся пистолет и делая вид, что собирается выстрелить в воздух. Это сработало: толпа сделала несколько шагов назад, освобождая пространство вокруг него и Деона, и тот смог сделать булькающий вдох - один, другой. - Хэрсир... - Тихо, - приказал ему Иштефан, вновь открывая в себе способность отрешиться от всех звуков, кроме одного. - Дыши. Ты победил.