Сатори неполноценного человека

Главное несчастье врагов Дазая в том, что именно Дазай их враг.

Дуло пистолета, приставленное ко лбу, решает сразу же все проблемы. Легко развязывает язык. Дазаю ли не знать, как дрожат стоящие перед ним на коленях, с мольбой или злобой поднимающие глаза — за секунду до выстрела. Дазай умеет надавить на больное, умеет дернуть за нужную ниточку — все в его окружении подобны марионеткам. Как это скучно. Осаму не сожалеет, поддаваясь инстинктам — только в эти моменты он и чувствует себя… живым? В мире не так уж много вещей, о которых я сожалею. То, что ты мог считать меня монстром — одна из них. Даже если я им и был, я никогда не задумывался об этом, пока не встретил тебя, Одасаку. Дазай смеётся, падая на колени, когда впервые доводит Мори до оглушающей пощёчины по своему лицу. Босс успокаивается мгновенно, не позволяя себе ударить его ещё раз. Красное солнце скользит лучами по усталому измученному лицу, по окроплённому тонкому лезвию, выскользнувшему из руки Дазая. Кровь стекает по запястью — продольная линия, изломанный тонкий стебель. Мори отводит уставший взгляд. — Я говорил тебе, Дазай. Хватит. Осаму чувствует жар, касаясь пальцами горящей щеки. Губы болезненно вздрагивают в усталой улыбке. — И что вы сделаете, босс? Мори спокойно садится на стул, протягивает руки к аптечке, что всегда лежит в верхнем ящике стола — извлекает бинты и поднимает безразличный взгляд. — Подойди. Дазай молча стоит, пока руки в белых перчатках обрабатывают рану и накладывают бинты. Что я чувствовал в те моменты? Лишь пустоту. Иллюзорный побег от удушающего сна о жизни. Но, признаюсь, мне нравилось выводить людей из себя. В этом было что-то… Мне казалось, что так я смогу увидеть, что такое жизнь. Разумеется, тогда я не понимал, что ищу не там. Только ты показал мне это. Только ты, Одасаку. Дуло пистолета, приставленное ко лбу, обычно делает человека тем, кто он есть. Презрение, злоба или мольба — таких взглядов он видел достаточно. До этого не видел лишь одного — безразличия. Ты всегда был особенным, Одасаку. — Повтори своё имя. Дазаю не нравится смотреть снизу вверх, не нравится, что рука с пистолетом начинает подрагивать в таком положении. Не нравится это спокойное, ничего не выражающее лицо неизвестной шестёрки, присланной с отрядом зачистки на разрушенный склад с оружием. Не нравится голос, с безразличием говорящий: — Ода Сакуноске. Дазай взводит курок, не скрывая усмешки. — Я приказал добить их, Ода Сакуноске. — Я слышал, — голос ровный, невозмутимый. — Я не стану этого делать. Ода смотрит спокойно, будто не чувствуя запаха растёкшейся по полу чужой крови, будто не видя дула, направленного в лицо. Будто не видя тёмных искр в незабинтованном глазу самого юного Исполнителя Портовой мафии. Будто не зная, что не следует с ним играть. Дазай вскидывает бровь. — Ты предпочтёшь умереть? Ода не отвечает. Смотрит прямо — без страха или мольбы. Без злости или раскаяния. Без единой эмоции — и этот взгляд прожигает что-то внутри. Дазай впервые чувствует нечто большее, чем простое желание сломить, победить, уничтожить. Он отводит оружие и сдержанно улыбается. — Не-е-ет, сегодня ты не умрёшь, Ода Сакуноске. О чём ты думал, переча мне? Но с другой стороны… Это был бы не ты, если бы поступил иначе. Ты уникален, Одасаку, я ведь, кажется, говорил? Дазай отбрасывает пистолет на пол, и он глухо звякает и умолкает среди ещё подрагивающих тел членов мелкой воровской организации. Дазай не замечает ни тени волнения или облегчения в глазах Оды. Только ровный, спокойный свет. — Поможешь мне с уборкой, Ода Саку… Поворачиваясь, Дазай поскальзывается на грязном полу и вскидывает руки, пытаясь найти опору, но хватает лишь воздух. И в то же мгновение чувствует, как его с силой удерживают за пиджак — не давая упасть в липкую лужу крови. Чужие руки помогают встать ровно, Дазай не успевает подумать, как сам хватается за чужой рукав и тут же замирает. Взгляд Оды на мгновение кажется иным — переживающим? Никто не смотрел на меня так, будто я ребёнок, рискующий расшибить голову. По-хорошему, мне надо было выстрелить тебе в лицо за то, что ты себе позволил — именно этого от меня ждали, именно таким видели меня окружающие. Именно таким я и был, наверное? Но рядом с тобой… Дазай медлит, сжимая рукав светлого пиджака, скользит взглядом по плохо выбритому подбородку. Ода смотрит в упор — прямо, нечитаемо. Выдыхает без страха, без содрогания, без снисхождения: — Осторожнее. Дазай чувствует странный жар, зрачки расширяются. Губы вздрагивают. Мысли путаются. — Ода Саку… Одасаку, да? Дазай щурится и отнимает, наконец, руку. Ода невозмутимо пожимает плечами и отходит на шаг. Смотрит спокойно, будто минутами ранее никто не целился ему в лицо. Отворачиваясь, Дазай прячет улыбку. В голове вертится странное: «Одасаку… Одасаку, да?» И что-то внутри в эту секунду переворачивается. * Днями позже, сидя за барной стойкой, Дазай разглядывает виски в своём стакане. Как всегда, не пьёт. Как всегда, донимает бармена, нет ли в их меню детергента. Ода сидит по правую руку — расслабленно делает медленные глотки, потирает ладонью лоб. — Что за день, Одасаку, мне как обычно не удалось умереть. Дазай со вздохом кладёт голову на руки. Ода без эмоций ведёт плечами. — Тут ничего не поделать. Дазай щурится, поворачиваясь к нему. Губы подрагивают в улыбке, которую он не может сдерживать. Почему? Дазай не хочет об этом думать. Не допускает и мысли, что уже сейчас он прекрасно понимает, что такое жизнь. Но он ещё не осознаёт. Просто что-то изменилось. Просто он улыбается. Просто в этот момент всё кажется ему правильным.