В память о будущем

Гет
NC-17
В процессе
24
автор
Размер:
планируется Макси, написано 24 страницы, 3 части
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
24 Нравится 1 Отзывы 5 В сборник Скачать

2.

Настройки текста
Их смех до того раскатист и неестественен, что вянут уши у полуживых теней, медленно проходящих мимо барной стойки: а они (их уже трое: рыжая, темная и угольная головы) плевать хотели на снующий повсюду мрак духоту. На сонных людей, мельтешащих вокруг и недовольно поглядывающих в их сторону. Не имела значение и боль: особенно та, что уплотнением поселяется где-то в спине, между позвонками и ребрами, до того тягучая и обыденная, до того ставшая частью заведенного порядка, что все другое значение пропадало в ней. Как блеклый момент в хронике жизни, как сладкий алкоголь в кружке Кевина — быстро и бездумно. Боль, что придает дням окрас бордового и разбавляет их бесцветность. Слышатся фамильярные шутки, спины откидываются назад. В такт пульсации света ребра впиваются в жесткие сиденья, и выскребаются на костяшках позвоночника кровоточащие ранки. Троица сидела, озаряемая дрожью отсветов жидкости, переливающейся в зеленых бутылях, и было видно, как по головам прыгают свет и пыль. Их веселость и беспристрастность достаются им через напитки, расточительно текущие по щекам и наполняющие приятной пустотой их разум. Алкоголя недостаточно. Доставай новую бутыль, бармен. Три часа ночи. Живот все еще тянет вниз, к замшелым половицам. Ко дну реки. Новые бутыли все открываются черноволосым барменом, и, казалось, тем нет ни конца, ни начала — все это неотвратимо позабыто. Позабыто Кевином, позабыто Фредди. Рыжие волосы беспорядочно свисают гроздьями с чуть наклоненной головы и плутают по плечу собеседника, и невзначай все тело тянется следом, по пятам за девичьей рукой, ползущей к чужому плечу: прах — к праху, разобщенное — друг к другу. Черные глаза заискивающе смотрят как-то слишком внимательно и осторожно, рьяно заглядывают в его бледноту, неприятно лезут все больше, дальше и глубже. Не отрываясь и не желая отворачиваться, они с непонятным рвением будто возятся в его потрохах и выискивают остатки съедобного. А Кевин и не против. Кевину нужно понимание, отрицающее условия, которое он, необъяснимо для себя, находит в ее взгляде. Ей богу, может, дойдет до одобрения? А потом он крепко зажмуривается и надеется очиститься: может, от нее, может, не от себя самого. Он постепенно отпускает последнее волнение. К чему боязнь, тревога, кто она такая? Просто девка, ни-хрена-непонимающая и совершенно-ни-о-чем-не-знающая, а взгляд темных глаз только кажется проницательным, и это гадкий желтый свет керосиновой лампы делает его всевидящим, всезнающим и всепонимающим. Ему понимание не нужно. Ему же нужно всего лишь понять и осознать, что взгляд ее — одно из отражений его бесчисленных мыслей и дежавю, взгляд точно не принадлежит ей, уже нет. Мыслей и дежавю непонятно колких и, кажется, на острие иголках чем-то пропитанных. Виной? Это что, вина? Перед теми, кто оказался в той камере? Кевин теперь все понимает. Во всем виноваты темные, точно проеденные молью глаза-дырки девчонки и спутанное алкоголем воображение: оно, не стесняясь, берет материал для тревожных мыслей прямиком из его прошлого — темного, гнилого и удачно живого. Не по его меркам, конечно. Он полностью успокаивается и прогоняет неприятное чувство виновности, он понимает, что мерила людей никогда не были ему интересны. Они для него всегда были слишком малыми. Слишком тесными. «И действительно», — думает Фредди, — «нет для него выхода из этого лабиринта». Девушка расслабленно и ласково щебечет что-то бармену и так же вежливо не слушает его ответные речи, она сама отчего-то очень ждет, когда увесистая черная вата обрушится на окно вместе с проливным клокочущим ливнем. Но ни дождю, ни рассыпчатому и раздражающему звуку конца не было, как нет конца звонкому, почти ритмичному постукиванию пунта: он неаккуратно ставится на поверхность стола тяжелой рукой мужчины, отчего темный алкоголь расплескивается по всей поверхности барной стойки, образуя свой беспорядочный орнамент. Хаос и узор, в основе которого точность и безошибочность случайного алгоритма. Интересно. — Ну а нам то что, простому люду нужно-то! А о чем история нам говорит? Бармен наклоняется всем корпусом вперед и импульсивно выпячивает челюсть, ходящую ходуном каждый раз, когда тот собирался выдать очередную байку, словно сквозь трещины дырявого корыта льющуюся из покрасневшего рта. Фредди замечала, как в эти моменты его затуманенный взгляд липко метался по ней и периодически возвращался к виднеющейся из-под темной рубашки ложбинке груди. И она испытывает раздражающее неудобство до того момента, когда попытка скрыть броский участок кожи рукой, положенной на прыгающее плечо, неожиданно превращается в навязчивое хотение обратиться к еще одной бутылке. Автоматическая сублимация. Почти полный инстинктивный контроль. Девушка, не поворачиваясь, внезапно хватает алкоголь из массивной коробки. Коробка от небрежного посягательства чуть покачнулась в руках незнакомца, но человек продолжил медленно походить за спиной Фредди, немного снизив свой первоначальный стремительный темп, не надеясь ни на свою силу, ни на благоразумие девушки. А этот человек, скорее всего, не отрывает свой пристальный и напряженный взгляд от ее подскакивающей на стуле фигуры. Так Фредди только кажется, чудится мутными образами. Но чужое раздражение, будь оно червем, лезет по ее позвоночнику вполне реально и ощутимо, вызывает навязчивое желание обернуться и убедиться в правдивости своей догадки. Однако же она игнорирует внезапно нахлынувшее чувство дискомфорта и желание избавиться от чувства неясности, сжимающего грудь тонкими силками, как если бы эти ощущения были вызваны лишь алкогольной дымкой, резью в голове или точечной игрой света перед глазами. Или пьяным воображением. Будь оно сегодня неладным. — История об этом умалчивала. Или умалчивалась, — тихо бурчит девушка, ворошит черным кожаным пятном спутанные волосы, и сначала по-детски зловеще, потом томно и безразлично смотрит на Кевина своими обхватанными пьяным мороком глазками. А с его лица методично спадал налет уродливой нервозности и лихорадки, он заливисто смеялся от пропущенной шутки бармена, и уже искренний смех его не ломал. Он не кромсал на части его бескровное лицо, не проскакивал искаженностью в широких жестах, в ладонях, по-свойски лежащих на ткани ее брезентовой куртки. Оскал так естественно и явственно впитался в тонкий контур его дергающихся губ и легкий румянец на скулах, что заливистый гортанный звук с невероятной быстротой стал единственной постоянной величиной, определяющей сегодняшний вечер. Не только его. Однако, определяющей и его самого. Он ожил, и эта жизнь ему удивительно шла. Он забыл. Сейчас он забыл обо всем. Но его забытье, его вновь обретенная воля к жизни вызывают у Фредди зависть и дразнящее ощущение неправильности, которое от чего-то требует от нее изменить текущее положение дел. Исправить поломку — и поломать. Девушка почти понимает причины. И в равной степени не хочет признавать, что частично дело в ее собственной уязвимости: разве ей не должно быть плевать на все, что он сделал с ней? И не только с ней? Почему она хочет его наказания из-за вещи до того низменной и обычной, слишком наивно человеческой, совершенно не стоящей потери душевного баланса после требуемого непонятно кем возмездия? Почему она вообще для кого-то хочет возмездия? А обычных ли? — Ну так в чем ты проблему видишь-то, бармен? Алкоголь вроде так же поставляют, пассажиров не убавилось, девушки не подешевели, на табак акцизы не подняли… Все своим чередом идет, а ты жалуешься. Должно. Противоречия в ее душе вызваны отнюдь не собственной эмоциональной неурядицей. Нечто чужеродное и опасное поселилось разбитым зеркальным осколком в ее сознании, режущим тонкую розовую ткань воспаленных от боли мозгов, и превратилось в то, что неправильно отражает мир, искажает его до неузнаваемости. А после - возвращается в маленькую комнату, к холодному чувству от касания лба с желтыми витражами и к беглому осмотру позабытого мира вне контекста сбивчивого неровного дыхания и выброшенного из событий письма Арлерту. Возвращается к кислому запаху, исходящему то ли от нее, то ли от одеяла. К раздражению на ногах. И еще — эмоциональный возврат в быстропроходящую печаль, и ее последующее полное бесстрастие. Мигрень и алкоголь не дают ей мыслить ясно, заглушают здравый поток рассуждений и насильно ворочают ее сознание под всеми возможными углами, желая выбрать наиболее приемлемый вариант оправдания и причины пока не совершенного поступка. Но идея, подкидывающая вариант с помощью возвращения, ее не устраивает по причине отсутствия хоть какого-нибудь основания — рационального, эмоционального. Какого-нибудь. Ей не больно, и она не страдает — это, наверное, очевидно. Она даже не знает, как относиться к докучливо подбрасываемым картинам. Нет, она не хочет наказания. Никогда же ведь не хотела. Фредди не была готова признать собственную уязвимость. Признание бы противоречило более осознанной, понятной лишь ей самой природе и навело бы на неправильный итог, который уж очень, очень хотелось подвести жирной линией поверх беспорядочных иносказаний и межстрочных смыслов. А неполный, частично правильный и предельно короткий итог был таков: она бесстрастна в той же степени, что и бесстыдна. Редкое интересное сочетание, не всегда приносящее пользу, ибо разрушающее действие всего архетипного злого влияло на всех безоговорочно, хоть и в разной степени и имело неодинаковые последствия. С бесстрастностью никогда не знаешь меру своих изменений, с бесстыдством сложно уловить момент, когда события неожиданно становятся роковыми. При всей нестандартности ее безразличия, Фредди спокойной не была. Она чего-то очень хотела. Не наказания. Однако же, пора ему быть. — А в том… Кевин, что измениться должно что-то. Чувствую это. Нутром. Ее куртка выцветшего, грязного зеленого цвета спадает на худое предплечье из-за рыскающей в сумке-хобо руки. А потом спина и шея выпрямляются, когда ладонь натыкается на нечто холодное и булькающее: на то, что издает мелодичный, почти музыкальный звук соприкасающихся друг с другом стекол, и этот звон останется неуслышанным, потому что его заглушит неожиданная игра гитариста, присоединившегося к компании мужчин, сидящих недалеко от них. И девушка удовлетворенно щурится, откидывается на спинку стула и вместе с алкоголем лихо проглатывает спокойствие своего забывчивого соседа, почти ощущает его горько-сладкий вкус. Фредди не замечает, как начинает улыбаться: беспокойно и азартно, и мышцы сковывает нетерпеливая судорога. Наверное, думает Гинзберг, для него все именно так и должно закончиться. — Что? Бармен отвлекается от несостоявшихся размышлений и переводит взгляд на нее, противно оскабливается красным ртом и прижмуривается своими маленькими свиными глазами, весело, хохоча, произносит: — О чем мне с пьяной девкой говорить! Я лучше с Кевином потолкую. Ты как думаешь, друг? — Пьяному нутру лучше не верить при любом раскладе и телосложении. И не подпускать его к злободневным темам. — Вот! Он на моей стороне. — Конечно на твоей, ты ж к нему все лезешь… А потом ненадолго приходит молчание, толщей воды накрывает их с головой и опрокидывает на самое дно: не видно ни переливов света, не слышно громогласных мужчин и женщин, выползающих из своих человеческих нор на инструментальный трезвон, больше никто не врывается в разум и не нарушает ход их больных мыслей, никто из внешнего мира не посягает на одинокое и честное помешательство, бесконечно бродящее — вовремя не испитое вино. Кевин и Фредди практически благодарны расстроенной гитаре и никудышной игре, очень нервной и судорожной, с периодическими скачками звука и с безбожно сбитым ритмом с самых первых нот, потому что песня горькой таблеткой перекатывается с языка на небу и режет горло не хуже вяжущего напитка. А потом невольно начинаешь подпевать и сам. Растворятся вместе с погружением в неожиданно наступивший покой.

But it was only fantasy. The wall was too high, As you can see. No matter how you tried, He could not break free. And the worms ate into his brain.

До Фредди доходят лишь слабые отголоски песни. Только через несколько минут из холода безучастного взгляда источатся искорки сознания и липучий интерес к окружающему миру, погрязшему в прожженном сигаретами пространстве и во всеобщем внимании к музыканту. Это первое, что она замечает. Второе — самого парня. Он пел почти утробно и до того проникаясь в песню, что сам воздух вокруг него решает подыграть музыканту и наполниться невидимой вибрацией, подпрыгнуть вместе с дрожащими и разрезающими его струнами словно от жгучей боли. Песня пробегает по макушкам и рукам слушателей бешеной собакой и кусает их до душевного кровоизлияния. Певец же не пытается успокоить клацанье ее зубов и распаляется все больше. Уносит себя вместе с распадающимися под пальцами аккордами куда-то в ночной мрак. Фредди еще несколько минут будет цепляться за его фигуру и не находить в ней ничего интересного: он сидит в затемненном углу поодаль от публики, словно совершенно ей не интересующийся, практически не шевелится. Потом же шустрый лунный свет проскочет между людьми, наткнется на его силуэт и остановится, точно найдя старое обжитое место, необычайно удачливое пристанище на недолгое время. Фредди взглянула на куртку — и все же, у судьбы стоит поучиться чувству юмора. Бармен посмотрел туда же — чуть навалившись на стойку, он некоторое время въедливо глядел в упор, выискивая причину странной перемены настроения собеседницы. Обнаружив пришитый к куртке знак, как-то уж очень удовлетворенно усмехнется и с большим удовольствием вбросит новую тему, чтобы нарушить затянувшееся молчание, необъяснимо давящее на него: — Странные они люди, разведчики. Чо их прет-то туда, за стену, вот скажите? Ради этого нужно было так брыкаться, революцию устраивать. Никогда не понимал их. И понимать, наверное, не хочу. Темная эта тема. И они все — люди темные. — Свобода, например. — Чего? — Сво-бо-да, бармен, — наливая украденный напиток неизвестного состава, та непредвиденно встречается с прямым и любопытствующим взглядом, хозяин которого всем заинтересованным видом ожидал пояснения. Фредди же не хотела начинать разговор. Совсем не имела желание. Но та положила голову на подставленную под щеку ладонь и с благодушным выражением проговорила журчащим голосом следующее: — Ну, как тебе сказать. За стену не лезешь, живешь себе в своем хорошем мирке, ни о чем не переживая, а этого в один момент становится недостаточно. Некоторым. Душа болит, смысл потерян, а сердце хочет этот самый смысл найти. Или задница. У кого как. Музыка остановилась — пару человек захлопали. Через несколько минут поднялся привычный шум и неразборчивый гул, человека пять, прежде компанией сидевшие у стены, направились к ним. Чуть приунывший бармен тут же отвлекся от тяжелых дум и с наисчастливейшим видом завел разговор с одним из пришедших парней, попутно разливая всем бренди, не жалея ни капли. Игравший песню человек почти незаметно проскользнет через спины людей, дойдет до барной стойки и неловко перемнется с ноги на ногу, сильно упираясь носками в пол, после чуть слышно, почти не размыкая губ, подзовет развеселившегося бармена. Казалось, парень был не в духе: прыгающие желваки обрамляли опущенное к полу лицо, огрубевшая рука неосознанно (Фредди была в том уверена) сжималась в кулак до выпирания острых костяшек, он раздраженно и нервно глядел по сторонам, словно напрасно и оттого отчаянно выискивая пути к отступлению - он точно был готов в эту неспокойную минуту окликнуть отвлекшегося бармена зычно и грубо. Но не в этот раз. — Привет, Йегер. Парень сначала содрогнется в плечах и пару секунд совершенно тупо поищет взглядом причину испуга — и после, найдя хозяйку голоса, расслабленно сидящую на стуле и любопытно смотрящую на него в ответ, сверкнет своими блестящими зелеными глазами, разрезая пространство, и немного наклонит голову вперед. Сдержанно и зло. Как обычно. Она бы, конечно, сказала что-то еще. Точно бы не дала ему спокойно уйти и не стала бы продолжать молчаливо отсиживаться, а он совершенно точно бы не проговорил напоследок невнятные благодарности бармену, поскольку Йегер уверенно забудет о нормах приличий, стоит того отвлечь лишь несколькими острыми словами. И если ей не посчастливилось встретить здесь Эрена, значит, по счастливой случайности он не должен быть одним: где-то рядом, может, уже высыпаясь в своей кровати, находился его светловолосый друг. Однако у нее есть дело. Важное и безотлагательное, а старые знакомые подождут. С ней, чуть притихнув, все еще сидел Кевин, ворочая стакан из стороны в сторону, как сломанную неваляшку. А потом тот вдруг хлестко поставит предмет на поверхность, точно уронив, и неожиданно слабо проговорит: — Был я знаком с одним парнем, который пошел в разведку по причинам мне неизвестным. Нет уже как полгода — для всех них одна дорога. Впрочем, как и у нас, как и у всех, однако они из двух выбрали короткую да ухабистую. Еще во времена обучения он до последнего повторял, что собирается идти в полицию, что в разведку идут или те, кому нечего терять, или те, кто по своей глупости так думает. А у него, мол, еще голова на плечах есть. — И что же? — А он, кадет с хорошими оценками и большим физическим потенциалом, с сильной хваткой и амбициями вдруг ни с того ни с сего дает присягу командору разведки. Вполне добровольно и до такой степени уверенно подытоживая правильность своего решения, что после я не замечал ни намека на сожаление. Необъяснимо? Нет. Увязался за девчонкой. — Ну вот. Два мотива уже есть и, по-моему, отнюдь не темные. Девица хоть красивая была? — Что? А, да. Круглолицая, с большими глазами. Рыжая, к тому же. Не такие, как у тебя. Светлее. — Так она тоже умерла? — Да. Позже, чем он. — Ее убили полицейские? Полупустой стакан на мгновение задержался у лица. Кевин сядет в полуобороте, равнодушно смотря вперед, в одночасье ничего не видя, увлеченно, и в то же время холодно спросит: — Как ты догадалась? В его ушах неожиданно затрещал гулкий женский смех: он, резкий и обрывистый, чередующийся со металлическим звуком открывающегося портсигара и скрежетом чиркаша, опрокидывает его наземь и отрезвляет не хуже умелого апперкота. Та замолчит, когда толстая сигарета врежется в рот, глотку обожжет едким дымом и что-то темное и тягучее, совершенное лишенное определимой формы, выползет наружу и мгновенно обратиться недоброй искоркой, язычком пламени прыгающей в глазах. — Я кадет, Кевин. Будущий член разведкорпуса, спаситель человечества, храбрый воин и далее по списку. Мне известно, что после обнаружения силы титана и постепенного восстановления специфической надежды на светлое будущее не только без больших вложений, но и с меньшими финансовыми запросами, правительство не просто взяло разведку на короткий поводок, что было вполне ожидаемо, а выкинуло их на обочину и лишило доступ к минимальным благам, обеспечивающим им существование. Тем самым казначеи, совершенно не скрывая, перекрыли разведке кислород. Из всего этого следует, что начиная с последней вылазки, проводимой полгода назад, и до сегодняшнего момента у них не было ресурсов организовывать походы за стену, но разведчики, отдать им должное, не теряли время зря. Но это неважно. Тогда твой знакомый и погиб? Полгода назад? Если девушка погибла позже, ее убили полицейские или кто-нибудь из разумных двуногих. Может, и от болезни, но с учетом происходящих событий подобный исход был бы совершенно обидным. В любом случае, титанам она не досталась. — Что ж. С тобой нужно осторожнее, — улыбаясь, выпалит он. — Если нечего скрывать, так зачем остерегаться? — ответит та, усмехаясь. Некоторое время они еще позабавятся выпивкой и тишиной внутри головы. Кевин, или же Марек вскоре уйдет, ссылаясь на усталость и появившуюся височную боль. И Фредди, все еще не способная справиться со своей и продолжая блаженно улыбаться, недолго просидит одна.

***

Почетное место у окна заняла тихая ночь, прилетевшая в комнату через оконные рамы вместе со слабым холодным сквозняком, врезается прямо в зыбкую темноту, опаляемую крошечными пучками света угасающей лампады. Отданная дневными мыслями власть теперь единолично принадлежала пришедшей — и самовольно принимала эта ночь иконописный образ женщины, с чьего безразличного лица слетела повешенная глухая ткань: прямо на холодный пол, в ноги стоящему у окна человека. А человек был длинным, худым, человек с пальцами-щупальцами, одержимо перебирающими страницы карманной книги, бесшумно двигавший сухими губами, он то бессознательно вел монолог с ночью, то вполне осознанно забывался в неразборчивых молитвах. Человек медленно крестится и задерживает правую руку у груди, опускается к полу, и, не отрывая взгляд от окна, левой рукой поправляет слетевшую ткань — опрокинет прямо за раму. Глаза его, застывшие и немного безумные, слипались, небольшой горб наливался усталостью и придавал мужской осанке вид искалеченного бродяги — на плечах его будто воплощаются все бессонные ночи, полные судорожного шепота и обращенных к небытию рассеянных речей. Невыносимая бессонница отягощает его существование, превращает неясность ума и спутанные мысли в спиртной вкус на языке, который невозможно перебить теми немногими средствами, доступными ему: ни кагором, ни настойкой чифиря. Захаре в такие моменты мир кажется противным и неестественно перевернутым, будто бы жизнь уклоняется от намеченного судьбой пути и оказывается не на своем месте. Спокойствие, уходя, подводит его. Однако он понимал, что суть этой раздробленности и неправильности — только его голова и не винил никого. — Там пришла какая-то девушка. Я пыталась узнать, что ей нужно, но она молчит: немая, что ли? — скажет женщина со сморщенным, необъяснимо пугающим лицом, — Скорее всего, она будет говорить только с вами. Тошнит. — Скажи ей уходить. Уже поздний час. Не сейчас и никогда больше. Не хочу видеть ее. Когда перед глазами плывет благоухающий дым от ладана и пеплом въедается в измученную плоть, тогда и ему самому, отчего-то стоящему именно здесь, в этой крохотной комнатке, ему, терпящему наплывы легкого помешательства, открывается правда: когда-то ранним утром все его внутренности оказались поражены тем, чью природу он доселе постичь и объяснить не мог. И он точно знает, непоколебимо в том уверен: это нечто чужеродное, не переставая, будет накапливаться в нем до тех пор, пока из него не вырастит великолепие, созданное прожорливой болезнью. Если это не болезнь, то чем еще это может быть? Но недуг выбрал не того — носитель оказался непостоянным, а оттого — слабым. Недуг все сжирает его, а священный сан утоляет дьявольский аппетит. Наверное, так же, как утоляют этот голод у власти стоящие, полицейские и подобный красочный разномастный сброд. И он тоже, сброд. У Захары за плечами еще остается надежда на собственную трусость. — Как она выглядит? — Статная и высокая. И платье дорого покроя, отец. Захара бы посмеялся, если бы мог. Честно. После революции многие из ярых приспешников прежней власти приходили к нему, что заведомо считалось не более чем формальностью. Давно не было подобных посетителей, и он, если честно, уже давным-давно отвык от вынужденного лицедейства с обеих сторон. Но он не смеется, потому что она приходит к нему не за исповедью. И он устал. Чертовски устал. — Светлые волосы и глаза. Легкое синее платье, представляете? В такую погоду? О да, Захара представляет. Он смутно представляет ее стоящую в неуместном платье у церковного камина, но ясно чувствует, как та опаляет своим холодом черные своды и растворяется в своем духовном не-присутствии. Вариться в собственном соку и мерно вкушает запах сторонней жизни. Статуи приняли бы ее такую, не сопротивляясь. Женщина отходит в сторону, дает проход и бесцеремонно лишает священника выбора. — Я не подхожу близко к поздним гостям и могу ошибаться, но, кажется, у нее на руке кровь. И Захара пойдет, когда поправит вновь спустившуюся ткань. Обязательно пойдет. Ему просто нужно время. Лунный свет, обращенный к ней, капризничает, противится и боится, оттого оставляет гостью сидеть в томной полутьме, довольствуясь тонкими блестящими колосьями разноцветного света церковных витражей. Луч украдкой обращается к старинным статуям, напоминает пришедшим и обывателям об их святости-черствости, ожидая то ли поклонения, то ли неожиданного возникновения желания спастись. Святые не могут иначе. Она стояла там, посреди безликого камня и шероховатого звука крыльев жука, застрявшего между настенными плитами, и бездумно смотрела куда-то вперед себя. Ее стать практически мертва, но цепкий и невозмутимый взгляд опускается к низу статуи и замирает на мгновение. Наверное, ждет осмысления. Жук вырывается из вакуума и мрака, погружаясь в иную полость ночного города, внимая для себя новые данности. Жизнь покидает это здание с его последним взмахом неокрепших крыльев. Под белесой статуей она видит россыпь черноты, незатейливую и безыскусную, точно узорчатая кайма темной погребальной простыни — так ей только кажется. Кажется, что кайма поглощает свет и заставляет ее продолжать смотреть, не отрывая глаз. Смотреть и механически вдыхать вмиг потяжелевший воздух. Раз — вдох. Два — выдох. Три — и времени нет. Захара, немного подождав у входа, быстрым шагом направляется к ней. — Госпожа Леру?
Примечания:

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Shingeki no Kyojin"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2022 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты