мятый лист

— Это бальман? — спрашивает Арсений, взглядом указывая на антоновский пиджак. — Нет, я сам его сшил. — Так ты дизайнер? — интересуется Попов, вопросительно прогибая бровь. — Нет, — тут же отвечает Шастун. — Не совсем, не знаю, — отмахивается парень. Весь последующий день Антон разбирается с беспорядком на арсеньевских столах и уделяет слишком много внимания деталям, даже несмотря на то, что Попов сказал выкинуть всё, кроме документов, лежащих в прозрачных файлах. Антон заканчивает уборку к вечеру, Арсений тогда уже сидит за одном из своих столов, разбирая рабочую почту на компьютере. — Тебе как обычно латте с миндальным круассаном? — интересуется Антон. — Да. — Хорошо, — кивает парень, направляясь к выходу из отдела. Себе Антон берёт только американо, который выпивает, пока чиркает карандашом в блокноте с эскизами. Арсений сам себе признаётся в том, что за Антоном он наблюдает именно увлечённо, пока Шастун водит карандашом по бумаге, несильно сутулится, облизывает губы каждый раз, как делает глоток кофе, и поправляет чёлку потому что та падает на глаза. — Можно посмотреть? — вдруг, неожиданно для самого себя, интересуется Арсений. — Да, конечно, — кивает Антон, отдавая блокнот в руки Попова. Арсений перелистывает страницы молча, пока Антон также молча дожидается хоть какой-то реакции. Арсений, честно, был в куда большем восторге от наблюдения за процессом, нежели от результата. — Мне сказать правду полностью, или мы остановимся на том, что это просто красиво? — интересуется Арсений, закрывая блокнот. — Ну, давай полностью, — пожимает плечами Шастун. — В этом нет ничего от тебя самого. Это красиво — факт, но это ничего не объединяет. Смотри, — говорит Арсений, поднимаясь на ноги. — Откуда это платье? — он показывает фотографию, которую быстро снимает с настенного мудборда. — Новая коллекция шанель. Арсений кладёт поверх ещё одно фото с доски, первое, которое попадается под руку. — Юбка луи витон. Арсений небрежно отрывает фотографию с доски, которая держалась на какой-то маленькой булавке, и кладёт к предыдущим фотографиям. — Гуччи. Арсений осторожно кладёт раскрытый альбом с антоновскими эскизами поверх, прямо перед лицом Шастуна. — Ты понимаешь, о чём я? Антон молча кивает, потому что весь словарный запас моментально пропадает из головы. Антон кивает, и понимает, что все его эскизы — это красиво, но они словно принадлежат не ему, нарисованы не его рукой и это невольно подводит его к вопросу о том, — а как же рисовать своей?

х

Антон после горячего душа, полного размышлений о том, что же отличает его идеи от множества других, ходит по дому только с полотенцем на бёдрах, и тонет в своих мыслях, зачем-то прокручивая всю свою жизнь с самого детства, вероятно, в надежде найти отличительные черты там, где он был ещё ребёнком. Глухой стук в дверь отвлекает Шастуна, и тот шагает в коридор, а потом смотрит в глазок, и, видя там Попова, неуверенно смотрящего себе под ноги, открывает дверь. — Составишь мне компанию? — спрашивает Арсений, криво улыбаясь и показывая Антону бумажный пакет с круассанами. — Заходи, — Антон открывает входную дверь шире, впуская Попова. — Гостиная прямо, а я пока надену что-нибудь. Антон быстро надевает домашние спортивные штаны с футболкой, чтобы не заставлять Арсения ждать, а потом шагает на кухню и заваривает чай, пока Попов сидит на диване в гостиной, взглядом исследуя обстановку. — Ты любишь живые цветы? — интересуется Попов, рассматривая молочно-белые пионы в небольшой вазе на стеклянном журнальном столике. — Ага, меняю каждую неделю, — кивает Антон, отдавая Арсению чашку чая. — И много шьёшь… — Арсений заметил рулоны тканей, стоящие вдоль стены, как только зашёл в гостиную. — Вообще-то, нет, — мотает головой Антон и садится на противоположный край дивана. — Если ты так из-за тканей подумал, то это как боязнь чистого листа. Они давно стоят, — легко пожимает плечами и делает пару глотков чёрного чая. — Но ты любишь шить? — Люблю. — Родители эту твою страсть поддерживали? — зачем-то интересуется Арсений, не до конца понимая, о чём в принципе с Антоном можно говорить, а о чём нельзя. О чём стоит говорить, а о чём лучше молчать. — Матери всегда было все равно, чем я занимаюсь, она просто была рада, что я делаю то, что мне нравится. А отец в какой-то момент начал меня за все это ненавидеть. — Всё это? — За любовь к цветам, к шитью, к моде. — И как ты это… — Арсений не в силах подобрать нужное слово. — Терпишь? Арсений не в силах подобрать нужное слово, наверное, потому что он кроме «терпишь» ничего и не знает. Не знает, потому что сам он терпит, терпит, терпит, и, в первую очередь, самого себя. — Никак, мне всё равно, я-то себя люблю, — Антон вновь пожимает плечами и усмехается. Арсений делает пару глотков чая и зачем-то вспоминает о том, что собаки похожи на своих хозяев, а потом проводит параллель между собаками и квартирами, словно, если заменить их в выражении местами, суть не изменится. И суть не меняется. Потому что Антон — яркие рулоны тканей вдоль стены, свежие пионы, аккуратная золотая кромка на белом фарфоре и свежие миндальные круассаны, принесённые Арсением. Арсений — пустые стены, вечно открытое окно, холод, бесцветность и мятный гель для душа. — Как думаешь, лучше любить весь мир, но при этом ненавидеть себя, либо любить только себя и ненавидеть весь мир? — Любить весь мир. Однозначно, — даже не дав себе время на размышления, говорит Антон. Арсений удивляется, потому что сам ничего хорошего в этом варианте не находит сколько себя помнит. — Почему? — Это сложнее. Себя можно полюбить, изменив недостатки, себя можно полюбить через уважение, но любить весь мир тогда, когда он этого не заслуживает, это уметь нужно. — Разве? — С чего вообще такие вопросы? Сахар в голову ударил? — по-доброму улыбается Шастун. — Ага, наверное.