мятый лист

— Сошьёшь мне что-нибудь? — как-то посреди недели интересуется Арсений, и Антон ошарашенно смотрит на него, не до конца осознавая реальность ситуации, но Шастун пользуется своим крохотным шансом и крепко хватается за него обеими руками, интересуясь о том, что Арсений хочет получить. — Пиджак, — коротко отвечает он и Антону начинает казаться, что эту просьбу Арсений готовил не первый час и даже день. — Двубортный пиджак. Вечером того же дня они идут в ближайший от работы магазин тканей, чтобы подобрать ту, которая подойдёт Арсению. Антон, честно, в своей голове не мог представить Арсения не в чёрном, пусть пиджаки этого цвета и не видел на нём прежде. Арсений всегда подбирает яркие вещи, аксессуары, бросающиеся в глаза, действительно считая, что без этого всего на него никто и не посмотрит. Что это за мысли — Арсений не знает — только помнит, что они у него давно и избавиться от них пытался так долго, что уже устал и сдался. — Арс, нет, — мотает головой Антон, когда Арсений прикладывает к плечу ткань ярко-алого цвета перед зеркалом. — Почему нет? — Ты не видишь что ли? — спрашивает Антон, подходя ближе и становясь прямо за арсеньевской спиной. Шастун поднимает взгляд с яркой ткани на голубые глаза в отражении. — Эти яркие оттенки полностью съедают голубой цвет глаз. И ты становишься просто ярким пятном. «И я сейчас не только про эти ткани, но и про все те пиджаки, что хранятся в твоём шкафу». — Это плохо? — несильно нахмурив брови, спрашивает Арсений. — Для человека с такими глазами — да, — произносит Антон и уходит к дальним стеллажам, точно не желая объяснять Арсению значение «с такими глазами». Антон до конца, на самом деле, и сам не понимает какие у Арсения глаза. Себе объясняет, что они просто такие. «Какие?» «Такие.» Такие, какие есть только у Арсения. Такие, которыми он смотрит, когда Антон приносит круассаны на ужин; такие, которые встречают по утрам на работе без слов; такие, название цвета которых Шастун не знает и считает, что ни один человек на всей Земле не сможет дать этому цвету точное название; такие, которые любят весь мир.

х

Ткань Антон выбирает самостоятельно, и, как и хотел, чёрную. Просто потому что в другом цвете Арсения не видит. Мерки снимает следующим же днём, и, не задавая больше никаких вопросов, приступает к работе, оставляя Арсения теряться в догадках. Попов, так вышло, не знал даже о ткани, которую выбрал Антон, а после слов о ярких тканях, мог только догадываться о том, что Шастун, скорее всего, выбрал что-то нейтральное. Антон не зовёт Арсения на примерки, ничего не рассказывает, пропадая вечерами после работы в своей гостиной за рождением двубортного пиджака. В рабочее время они даже не вспоминают об этом, и Арсению с каждым днём начинает казаться, словно они оба просто всё выдумали, а потом сделали вид, что ничего не было. Утром следующего четверга Антон приносит на работу двубортный пиджак в чёрном чехле для одежды и первым же делом сообщает об этом Арсению. — Да, оставь на столе, я после смены посмотрю, — говорит Арсений, не отрываясь от экрана своего компьютера. Он, честно, хочет прямо сейчас бросить всё на свете и взглянуть на то, что сшил Шастун специально для него, но не может, потому что руководство завалило работой прямо перед праздниками, и Арсений — ничего не может с этим поделать — тонет в электронных сообщениях, документах, и встречах с администрацией. Антон, словно преданный пёс, даже после окончания рабочей смены, дожидается Арсения после очередного совещания у письменного стола в офисе. — Ты чего тут? — интересуется Арсений, небрежно бросая папку с бумагами на свой стол. — Пиджак. — А, точно, — выдыхает Арсений и хочет добавить к этому «прости», но лишь молча подходит ближе к чёрному чехлу на одном из своих столов. Медленно берётся пальцами за замок молнии и также медленно тянет его на себя, оттягивая момент так сильно, насколько это вообще возможно. Антон стоит позади, и, кажется, не дышит. Арсений видит перед собой чёрный пиджак, украшенный тонкими серебряными узорами. — Что за ткань? — Обычный чёрный бархат, — говорит Антон, а потом осекается. — Для необычного тебя, — быстро добавляет он. — Выкрутился, — усмехается Попов. — А вышивка? Это не нашивка, — замечает он, разглядывая внимательнее. — Ручная вышивка. — Хочешь сказать, ты сам это вышил? — Ага, — кивает Антон. — Мерки всего один раз снял, сшил без примерок. Уверен, что хорошо сядет? — как-то недоверчиво интересуется Арсений, оглядываясь на Антона. — Ты на этой неделе ел круассаны по вечерам? — Нет. — Тогда сядет идеально, — улыбается Шастун. Арсений быстро снимает свой пиджак, оставляя его на столе, а потом медленно и осторожно надевает чёрный бархат поверх своей белой рубашки, застёгивая пуговицы на пути к зеркалу. — Неплохо, — после долгого молчания произносит Арсений. — Очень даже неплохо. Даже хорошо. — Знаешь, — неуверенно начинает Антон. — Там подкладка из шелка и… — И? — спрашивает Арсений. — Если надеть пиджак на голое тело, будет смотреться лучше. Конечно, в застёгнутом виде, — произносит Антон, а потом мысленно даёт себе подзатыльник. — В смысле, не потому что… — Лучше ничего не говори, — советует Арсений, и Антон тут же замолкает, послушно кивнув. Арсений какое-то время смотрит на Антона через отражение в зеркале. — Отвернись. Антон послушно отворачивается, пока Арсений делает то, что для него крайне непривычно — раздеваться в присутствии того, с кем не собираешься переспать, а потом ещё и надевать пиджак на голое тело. — Непривычно, — произносит Арсений, разглядывая отражение в зеркале и свои кости грудной клетки, обтянутые полупрозрачной бледной кожей. — Можно повернуться? — Можно. Шастун поворачивается медленно, а потом какое-то время не решается взглянуть на отражение Арсения, но, пересилив себя, приходит в восторг. — Красиво, — коротко говорит Антон. — Ну… это хорошо, — произносит Арсений как-то неуверенно. — Ты не туда смотришь, — говорит Шастун. — Выше смотри. — Чего? — непонимающе интересуется Арсений. Антон за пару шагов оказывается за арсеньевской спиной, а потом, беспардонно приподнимает подбородок Арсения. — Смотри выше. Ты носишь одежду, а не она тебя. Это не просто «хорошо» — это красиво, — говорит Антон. — «Это» — это пиджак? — Говорю же, ты носишь одежду. «Ты красивый». Арсений тяжело вздыхает, то ли от фраз, повисших в воздухе, то ли от напряженного рабочего дня, а потом отходит от зеркала к письменному столу. — Пойдём есть круассаны? — предлагает Попов. Антон согласно кивает. Ужинают они молча и в пустой пекарне, сидя у панорамных окон. Оба думают о чём-то своём и даже не пытаются заговорить. Арсений вместе с тем наблюдает за прохожими в пуховиках и тёплых пальто, Антон время от времени смотрит то на своё отражение в чашке американо, то на Арсения в бархатном пиджаке. Антон где-то на середине миндального круассана приходит к мысли о том, что, вот он, его почерк. Что, если ему нужно было не копаться в детских воспоминаниях и прокручивать в фотоплёнке всю свою жизнь, что, если нужно было всего-то сшить что-то для Арсения, о чём Антон, честно, в жизни бы не догадался. Что, если его почерк — это не пиджак, сшитый для Арсения, что, если его почерк — это всё то, что он может сделать только для Арсения.