Счастливое детство

— Рем, — тихо позвал друга Блэк, сидя на кухне и допивая свой горячий чай. — Я тут подумал… Ремус оторвался от чтения какого-то толстого тома и поглядел в серьезные глаза Блэка: в них ярко горел тот смелый и немного безумный огонёк, который двигал им ещё с самого детства. — Нет! Сириус, нет и ещё раз нет! — каким-то образом предугадывая мысли друга, нахмурился Люпин, загибая страницу книги и со вздохом откладывая её на стол. Сириус хотел возразить, но Ремус жёстко остановил его жестом. — Ты остаёшься сегодня с Гарри. И это не обсуждается! Я боюсь за него — только если ты будешь рядом с ним, я буду знать, что он в безопасности. Ты его сможешь защитить в случае чего. Как-нибудь переживу эту ночь. Ничего страшного: не в первый раз же. Оборотень подкрепил свою речь убедительным кивком, давая понять, что разговор окончен, и снова взялся за книгу. Лист шумно прошелестел и перевернулся — казалось, ещё чуть-чуть, и ветхая бумага бы не выдержала. Блэк несколько секунд наблюдал, как Ремус сосредоточенно пробегает глазами по строчкам, специально не замечая на себе внимательного взгляда. — А что, если Андромеду попросить? — предложил осторожно Сириус, заранее зная, какой будет ответ. Ремус кинул хмурый взгляд на друга и шумно вздохнул. — Если тебе хочется потерять единственную кузину, то, пожалуй, соглашусь. Блэк, понурив голову, замолчал, делая очередной глоток из кружки и постукивая ногой какой-то сбитый ритм. — Она поймёт… — неуверенно пробормотал он. — Правда! — Но не это, — уткнулся отстранённым взглядом в книгу Люпин, совсем не понимая смысл строк, хотя и старательно делал вид, что читает. — Я не хочу, чтобы ты из-за меня потерял сестру. Чашка звонко полетела на стол, жалобно проезжая по лакированному дереву. — Да почему из-за тебя? — вспыхнул Сириус. — Если мы приняли тебя таким, какой ты есть, то и Дромеда примет. Я даже в этом не сомневаюсь. — А вот я не уверен, — Люпину пришлось собрать все силы, чтобы не повысить голос. — Да пойми ты! — Нет, это ты пойми! — с громким хлопком Ремус отбросил книгу на стол. — Никто не пожелает иметь дело с оборотнем. Ты это прекрасно знаешь! — Я доверяю… — В любом случае ты не можешь однозначно сказать! — достаточно грубо прервал его Ремус. — Я не хочу говорить об этом твоей кузине, Сириус. И давай закончим этот разговор. По крайней мере сейчас. — Рем, послушай!.. Со второго этажа раздался приглушенный стенкой плач, и Люпин хмуро кивнул: — Гарри проснулся — иди к нему. Сириус смерил его долгим взглядом исподлобья, сложил губы в тонкую полоску, копируя манеру своего декана, вздохнул и поднялся из-за стола. — Я всё равно сделаю так, как считаю нужным, — тихо, но твёрдо произнёс Сириус уже в дверях. Ремус тяжело вздохнул и устало покачал головой. Нужно съесть сто пудов соли, чтобы в чём-то переубедить Бродягу. Если он что-то вдолбил себе в голову, то уже никак его не заставишь поменять решение. Но одно дело, когда только они вчетвером были втянуты в свои похождения, и только они сами несли ответ за свои поступки, зная, что другие в относительной безопасности. Но теперь, когда они остались вдвоём с Гарри и надо быть намного осторожнее, чем раньше, Ремус понимал, что в выборе между своим благополучием и благополучием Гарри, он выберет второе. Только вот Сириус пока что этого так и не понял. А как объяснить этому дубиноголовому барану, что крестник должен быть на первом месте, Люпин не имел понятия. Ремус в который раз за несколько минут глубоко вздохнул, запустив пятерню в волосы и растрепав гладко лежащую причёску. Он отчаянно мотнул головой, устало цокнув, поднялся и подошёл неспеша к окну, будто всё ещё размышляя, зачем ему туда. В некоторых домах горел свет, что несколько выбивалось из кромешной темноты переулка. Где-то в глубине улицы жалобно мигал старый фонарь — надо бы починить: для хорошего волшебника это не составляет большого труда — полной луны не было видно из-за пышных грозовых туч. Пойдёт дождь — будет совсем паршиво: не только на улице, но и в душе. Ремуса тянуло выйти за дверь, в эту тьму, пройтись…нет, даже пробежаться по дорогам, и так бежать всё дальше и дальше во тьму. Когда наступает полнолуние, разумом завладевает страшный зверь, который так и норовит занять всю душу и тело своего обладателя. Люпин трясёт головой, будто это как-то поможет отогнать такие мысли, зажмуривается и ещё раз вглядывается в ночь. Человеческие чувства охотно подсказывают, чуть ли не кричат, что дома не страшно, тепло. Здесь всегда поддержат, дадут всё нужное, чтобы было хорошо и спокойно. Здесь никогда не причинят боль. Оборотень быстро погашает мимолетное желание согласиться с Сириусом и попросить его пойти вместе с ним, оставив Гарри спать в своей кровати. Тем более, что рядом с домом есть, где спрятаться во время полнолуния: Сириус, к счастью, позаботился. Но нельзя. Сейчас нельзя. Ради безопасности ребенка. Ремус, не давая себе передумать, отрывается от окна и идёт в коридор. — Ты не оставляешь мне выбора, Бродяга, — еле слышно бормочет он. На миг остановившись и поглядев в сторону лестницы на второй этаж, Люпин кивнул сам себе и, отперев заклинанием дверь, решительно зашагал в сторону калитки. Через несколько секунд послышался громкий хлопок, и на пустынной улице остался гулять лишь холодный осенний ветер.

***

— Ну и зачем? — хмуро спрашивает Сириус, как только дверь хлопает и уставший оборотень вваливается на кухню. Но в этом вопросе больше проглядывает плохо скрываемое беспокойство, нежели обида и злость. Ремус не решается поднять на друга взгляд и, обходя его стороной, тяжело опускается на ближайший стул. Морщится, тяжело выдыхает, но ничего не говорит. Он проводит дрожащей рукой по лбу, смахивая с глаз длинную чёлку. Вскоре его невнятная возня сменяется напряжённой тишиной, которая противно звенит в ушах. Но обессиленному оборотню на это сейчас совершенно наплевать. Сильная ноющая боль во всем теле, усталость за последнюю ночь и недосып сказываются на его бледном лице. — Подними голову: дай хотя бы раны залечу, — вздыхает Сириус, замечая запекшуюся с разводами кровь на лице друга и новый длинный шрам ото лба через нос до правой щеки. Ремус послушно закрывает глаза и вздрагивает, когда Бродяга берётся за его плечо, опускаясь на соседний стул. Блэк делает несколько пассов палочкой, и шрамы, неприятно садня кожу, исчезают, словно их и не было. Он поддерживающе хлопает друга по лопатке и отходит к плите, получив в ответ благодарный кивок: на большее оборотню уже не хватает сил. Звенит посуда, создавая невообразимый грохот в ушах и мурашки по исцарапанной спине. Наконец Сириус снова появляется перед носом друга и ставит перед ним чашку, из которой исходит сладкий одурманивающий аромат. — Пей: там успокоительное и болеутоляющее, и иди ложись спать. Ещё раны есть? — получив утвердительный кивок, Бродяга продолжает. — Тогда сейчас возьму ранозаживляющее и провожу тебя в твою комнату. Сириус садится рядом, терпеливо наблюдая, как друг морщится, не спеша потягивая из большой кружки темно-зелёную жидкость. Люпин оставляет почти опустошенную посудину на столе и, дрожа, проводит по искусанным губам тыльной стороной ладони. — Как Гарри? — на выдохе произносит он. — Хорошо, — тихо отвечает Сириус, подавляя в себе желание как-нибудь съязвить, как он обычно любит делать. — Не волнуйся за него. Ты думаешь, я о ребенке не смогу позаботиться? — у Ремуса не было с ним сил спорить, поэтому он медленно хлопнул веками и продолжил слушать рассказ друга. — Мы с ним отлично провели время: я его искупал, посидел с ним, попытался вникнуть в его язык, но что-то мало в этом преуспел. Зато теперь я точно понимаю, когда он хочет в туалет, а когда он хочет есть. Сегодня он, на удивление, тихо себя вёл, отвечал на мои улыбки, да ещё и что-то пытался за мной повторить. Это я ему сказку читал, а до этого рисовал ему волшебным карандашами. Кажется, он не оценил… Точнее, наверное, переоценил, так как решил, что такое искусство не должно оставаться нетронутым и немного покусал траву на поляне и деревья. Ну, олененок, что с него взять? Я думал: он пойдёт спать, а я посижу почитаю, а он начал просить, чтобы я перекинулся. Знаешь, что-то я с этого дня побаиваюсь к нему приближаться в виде пса: он мне чуть клок не вырвал в порыве большой любви. Даже ты надо мной так не издевался, когда мы с тобой в полнолуние дрались. Сириус увидел, как на окровавленных губах Люпина появилась слабая, но искренняя улыбка, и понял, что движется в правильном направлении. — Да я серьёзно, Лунатик! — продолжил картинно возмущаться Сириус. — Думал, с шерстью и кожу оторвет, но нет, здравый смысл проснулся. А как я укачивал его — это отдельная история! Я перебрал все колыбельные, которые когда-либо слышал, вспомнил самые скучные песни, а это чудо хоть бы для приличия один глаз закрыло. Меня уже стало клонить в сон, а Гарри хлопал ресницами и ожидал от меня явно чего-то большего. Я честно поражаюсь твоей способности быстро его укачивать, потому что у меня на это ушло несколько часов, вместо предполагаемого получаса. Ремус снова устало улыбнулся: — Секрет нужно один знать, Бродяга. — Расскажешь потом. А то видишь: ты ушёл, а мне даже не посоветовал ничего. Я два часа за ним метался по всем этажам, пока он круги на метле наматывал. Мне как-то даже удалось его поймать и притащить в спальню, но он трансгрессировал в коридор, где я оставил метлу, и всё началось по новой. Сириус пригляделся во внешний вид друга: теперь он не был похож на окровавленного мертвеца и напоминал уже привычного доброго, но уставшего Ремуса. То ли лекарства, то ли рассказы о Гарри оказали положительное воздействие — сказать точно было нельзя — но зато Люпин не так уже дрожал и клонил голову к коленям. Сириус помог обессилевшему оборотню дойти до кровати и залечил оставшиеся раны. Ремус практически сразу после этого отключился, зато за стенкой отчётливо стал слышен детский плач. Покоя Бродяге, похоже, не предвидится. И это аксиома.