Аленький цветочек

— Джиён? Мне по всему поместью нужно за тобой бегать? Вспомним детство? — голос недовольного Пак Чимина приближался, а девушка вздохнуть боялась, шуршащим платьем или случайно стукнувшим по полу каблуком не хотела себя, замершую между двумя статуями выдавать. Несколько дней она не разговаривала с господином. На любой его вопрос отвечала кивком головы или низким поклоном. Видела, как он недовольно поджимал губы, как удивленно поднимались брови Чон Хосока, как крестилась за спинами господ взволнованная Мари. Девушке было неуютно, тяжело осознавать собственный поступок и понимать, что тянуло все равно к хозяину. Хотелось ещё раз почувствовать его губы на своей груди, ладони — на животе и бёдрах. Она желала умыться в святом источнике, молиться каждую минуту и щипать себя за руку, нарочно причиняя себе боль. Потому что мысли воспоминания не отпускали о тех жарких мгновениях, ощущении сводящего с ума жара близости со взрослым мужчиной, безумной мании попробовать подольше остаться в его руках и поддаться всем эмоциям, всем греховным порывам и влечениям, добровольно отдаваясь дьяволу и совсем забывая про Бога. Однако рассудок её все равно остужался ледяным сквозняком коридоров, не позволял забывать о собственной чистоте и правилах. Джиён потому и бегала от опекуна, не давала ему шанса остаться с ней наедине, потому что стыдно было, противно и страшно за своё падение, которое повториться могло не один раз, совсем утянув за собой в бездну. Дорогая Мари будто чувствовала её, сама готовила ко сну, и — дева была уверена — именно она не позволяла Пак Чимину заходить в её комнату. И девушке правда удавалось оставаться с собой наедине, никто кроме слуг не тревожил её покоя, ведь хозяин был занят важными делами с Чон Хосоком, а учителя танцев и языков не могли прибыть в поместье из-за заметённой снегом дороги. Поэтому она закрывалась в себе, пряталась в комнате или в снежном саду, полностью теряясь в собственных мыслях. Рассеянность, однако, никогда не была госпоже другом. Подставляла сильно, заставляла щеки румяниться, а ладони потеть. Джиён хотелось сквозь землю провалиться, миновав мраморный пол и подземный этаж поместья, когда на уроках танцев наступала на ногу партнёра, когда в юбках платья путалась и спотыкалась при Чон Хосоке, когда за трапезой обливала себя горячим молоком, в полнейшей тишине обращая внимание озадаченных господ на себя... Когда она в момент своих пряток за статуей носом уткнулась в мужскую грудь, пахнувшую уже совсем привычными персиками и вишней. Все в голове вмиг начало путаться. Ведь осознать, как хозяин, чьи затихшие около пяти минут назад шаги, позволившие ей выйти из укрытия, так незаметно и совсем тихо оказались подле неё с совершенно другой стороны, не там, откуда слышался изначально. У девушки сердце будто о рёбра билось громче стука каблуков Пак Чимина, которых она не смогла услышать, не сумела прислушаться к привычному эху в темных и пустых коридорах, выдержать расстояние, прятаться от господина и своих греховных желаний. От совершения страшного в своей сладости греха. — Я учил тебя послушанию, Джиён, — дева почувствовала, как не облачённые в перчатки руки графа дотронулись до её пясти, как нежно и невесомо провели по холодной коже. Пак Чимин смотрел на неё мерцающим алым в темноте, ладони девичьи к своим губам медленно поднимал, чтобы оставить на них обжигающий мокрый след и совсем легонько коснуться их клыками. — И не учил тебя прятаться. Почему ты заставляешь своего господина искать с тобой встреч? — Прошу, простите мне мою дерзость, господин! Но в прошлую нашу... — Джиён вдруг запнулась на словах, волнение не давало четко выразить мысли, мешало думать и заставляло постоянно отвлекаться на светящиеся красным цветом глаза хозяина, который стоял, чуть нахмурившись, смотрел на неё внимательно и вновь заставлял сбиваться с подобранных выражений. — ... беседу мы едва ли не совершили ошибку, господин. Я боюсь повторить ее снова. — Ошибку? — граф удивился, а девичье сердце пропустило удар. — Да, верно. Вы учили меня сохранять достоинство, господин. Однако мне страшно и тяжело было ощущать, как в ваших... объятиях я его же теряю, — дева взгляд боялась поднять, смотрела на темный пол и с испугом ощущала, как сильно сжимали её ладони мужские руки. — Простите меня, за мое поведение. Я не посмею вас больше избегать. Только не трогайте боле меня так близко. Я же не замужем, господин... Джиён с каждым сказанным словом дрожала сильнее, едва держа гордую осанку и равновесие на подкашивающихся ногах. Почти жмурилась и кусала собственные губы, потому что просьбы её звучали смело, почти уверенно, однако внутри с ума все сходило, заставляло накопившуюся слюну постоянно сглатывать, шум в ушах слышать, а сердце стучать как при игре в догонялки. Девушка потому не сразу заметила, как за руки её потянули, с силой заставили сдвинуться с места и последовать за графом, который молчал напряжённо, одну её ладонь сжимая крепко и за неё же ведя по коридору. — Куда мы? — вырвалось у девушки, однако вопрос будто прозвучал в пустоту, остался тихим эхом в темноте. Потому что единственным ответом ей был скрип двери, в неосвещенную комнату, в которую её быстро завели. — Господин! Вы меня пугаете. Джиён правда стало боязно, потому что в полнейшем мраке она видела лишь глаза и лицо хозяина, захлопнувшего дверь и стремительно направившегося в её сторону. Едкий страх и паника вмиг сковывали всё тело, заставляли опасаться любимого опекуна, к которому она всегда, наоборот, бежала за защитой, а сейчас только отходила назад, путаясь в платье и коврах на полу. — Я никогда не давал тебе поводов меня бояться, Джиён, — девушка вздрогнула от того, что голос графа прозвучал совсем рядом с ухом, хотела вскрикнуть, но смогла вовремя прикусить губу, выпрямившись, как туго натянутая струна, и попытавшись отойти немного в сторону. — В коридорах даже ветер может услышать чужую правду. Зачем тогда излагать ее и в присутствии статуй? — Статуи неживые. — Но тот, кто за ними может прятаться, — живой. Пускай и недолго, — дева услышала тёплую усмешку в словах господина и тут же почувствовала облегчение, однако в смысл слов по-прежнему не хотела вникать. — Ты дрожишь, Джиён. Я приказывал Мари спрятать от тебя легкие платья. Ты снова надавила на жалость? — Мари сильно любит меня. Девушка вдруг заметила, как глаза господина на секунду стали ярче, как приблизились они к ней и манящим блеском заставили смотреть только в них. Ей вновь стало и жарко, и холодно одновременно. Волнение где-то в горле узлом завязывалось, пугало сильно и заставляло отступать. Бежать прочь от мужских рук, которые до плечей дотрагивались, пальцами невесомо перебегая на девичью спину. В голове начали мелькать картинки недавней близости с господином. Вынуждали жмуриться и уводить взгляд от глаз графа в сторону. В темноту. В нескончаемый мрак бездны собственных желаний и страхов. — Я тоже люблю тебя, Джиён. Вмиг опустившаяся тишина почти оглушала. Не еще совсем юная госпожа обратилась к темноте, утонула в ней, пропав навсегда. Не она сделала шаг в бездну, поддавшись греху и сладостным речам дьявола. Не она простила себе то распутство в объятиях своего господина, упав в руки лукавого. Не Джиён... Потому что тьма сама подалась к ней навстречу, окутала сознание и хладность рассудка. Заставила в безбожии топиться и прощать себе всё. Все взгляды украдкой и думы без капли нравственных устоев, желание каждого прикосновения мужской руки или губ к её коже, пахнущих как в той маленькой церкви, которую она не раз посещала, — персиками и вишней. — Потому вырастил тебя в любви и ласке. В нежности и заботе... — граф шептал Джиён на ухо из-за удлиненных клыков совсем шепеляво. У девы голова кружилась от запаха и тёплого шёпота, от подавляющей энергии хозяина и его пресечения границ. Она не заметила, как Пак Чимин прижался грудью к её груди, руки её заведя себе за спину. Девушке сложно было понять происходящее в темноте, она ощущала, как господин горячо дышал ей в шею, как крепко держал за талию и как толкал назад. Переживание и волнение съедали живьём, но она покорно слушалась, поддавалась напору, постоянно врезаясь бёдрами в бёдра опекуна и руками цепляясь за мужскую шёлковую рубаху. — С трепетом и вниманием, Джиён. Поэтому через несколько солнц я сделаю тебя своей супругой. Вновь девичье сердце ухнуло. Все чувства разбились вдребезги, заставив горячие слёзы скопиться в уголках глаз. Девушка вмиг потеряла связь с реальностью, ушла в себя и не почувствовала, как спиной упала на мягкую, но пахнувшую пылью постель, как навалился сверху хозяин, носом едва касаясь её шеи, а ладонью продолжая гладить растрепавшиеся волосы. Она знала, что замуж выйти было суждено. Она готовилась к тому с самого детства. И где-то внутри была рада тому, что будущим супругом оказался совсем родной и глубоко уважаемый опекун, а не совершенно чужой, незнакомый граф с наверняка огромным животом и некрасивым носом. Однако чувства у неё к мужчине были не те. Не та любовь и не та привязанность. Джиён боялась свадьбы, боялась непосильного груза новой роли, боялась общего ложа. — Почему вы так нетерпеливы, господин, коли свадьба уже через несколько солнц? — девушка вдруг отрезвела. Сосредоточенно взглянула в горящие глаза графа и сильнее потянула за его рубаху. — Прости. Джиён удивлённо наблюдала за тем, как хозяин отпрянул от её шеи, сел на колени и взглядом своим несколько раз провёл по неё так, что вмиг захотелось вскочить с постели, не лежать так открыто перед мужчиной, являя ему всю себя. — Я искренне хочу попросить у вас прощения, господин, — дева вновь ощутила, как сердце забилось, разбиваясь о рёбра, как слёзы побежали по щекам и как нежно её взял за руку граф. — Кажется... я не могу ответить вам той же любовью, коей вы желаете окружить меня. В который раз тишина оглушала. Заставляла задыхаться в мрачных путах и, смотря снизу вверх, выдерживать тяжелый взгляд ярко-алых глаз. Госпожа ждала, когда хозяин поднимется с постели, прекратит собой прижимать к пыльным простыням её ноги. Ждала, когда он выйдет из комнаты, в ярости или отчаянии хлопнув дверью. Ждала, когда накричит на неё или скажет что-то обидное, как это делали на виду у еще совсем ребенка слуги во время своих недопониманий. Однако Джиён никак не могла ожидать, что вопреки всем её мыслям господин улыбнётся слишком тепло, наклонится чересчур близко к её лицу, вынудив впитать в себя весь запах цветущих на святой земле персиков и вишни. И коснётся губами щеки, поцелует, оставив клыками царапину на коже возле самого уголка девичьих губ, заставив сердце сжаться в нежности и целомудрии прикосновения. — Я знаю, мой дорогой цветочек. Это моя вина, — девушка вдруг ощутила, как прилив сил позволил ей воспрять духом, разрешил поверить в то, что венчание хотя бы отложат, дадут свыкнуться с этой мыслью и по-другому посмотреть на графа. Джиён смотрела на мужчину ожидающе, уже не так смущалась тому, что лежала под нависающим над ней хозяином, который сладким дыханием продолжал щекотать её кожу, а взглядом изучать свою же подопечную на подушке. Дрожащие ладони девушки сильнее тянули скользкую ткань рубахи на спине графа, внутри предвкушение и облегчение ждали своей минуты, а опекун это все замечал, улыбался тепло и искренне, почти смеялся над девой, как делал это в её детстве, глаза щуря, но не отводя взгляда от неё. — Но я сделаю все возможное, чтобы ты подарила мне свою настоящую любовь в ответ. Пускай это и случится только в браке.