Немного другое время

Она изменилась за всё это время. Впрочем, как и он. Не полная, но и не тощая от недоедания — стала женщиной в теле; рыжие локоны теперь не напоминают укрощенный огонь, скорее притихшая медь, которую добывает её сосед Карл своей киркой в шахте города. Глаза уже не так доверчиво-распахнуты, на губах не цветёт улыбка для него, и ему известно, почему. Булл провел рукой по своим волосам. Чёрные, жёсткие они не хотели поддаваться несколько дней назад парикмахеру, но он всё же смог сделал новую причёску, как сейчас говорится, — «британка, с пробором набок», чёрная, кожаная безрукавка смотрится на нём дерзко, под ней белая «алкоголичка», тёмно-синие джинсы поношенные, ботинки протертые — интересно, каким его видит Пэм? Бомжом-мотоциклистом или же мужчиной, с которым у неё совместный ребёнок? Девочка — хотя она скорее девушка — опасливо поглядывает на него, ожидая приговора матери, в чьих глазах застыло непонятное выражение; огненные локоны, стройная фигура, открытая улыбка и зелёные глаза — внешность явно материнская, «Боже, спасибо тебе. Ты всё же позволил ей ничего не унаследовать от того мусора, который смеет быть дедушкой этого ангелочка» Зато характер виден именно его; такое же дерзкое, позолоченное колечко, только не в носу, а в ухе, дерзкий взгляд — когда он смотрит прямо в её глаза, то видит своё отражение, своё лицо, и кажется самому себе противным — и стиль одежды: удобные штаны спелой пшеницы, жёлтая футболка завязана на конце, дабы создать видимость топика, сапоги для лета слишком тёплые. Он было протянул руку, дабы опустить её на рыжую головку девушки, но сдержался, глядя на непоколебимую Пэм. Та гневно сверкала глазами, крылья носа затрепетали, рот стал воинственным, в движениях больше не было следа юности, как у новорождённого жеребёнка. — Здравствуй. — Ну, вот мы и снова встретились, Булл, — вместо приветствия сказала Она. В голосе её был упрёк, словно он уже успел что-то натворить. «Да. Успел» — противно замечал внутренний голос. — «Бросил её беременной, с отцом-алкоголиком, который к тому же её избивал» — И как долго ты хотела... — Джесс! Быстро иди домой. — Мама, а можно... — Делай, что хочешь, но быстро домой! Девочка недовольно смотрела на мать, однако повиновалась. Хлопок двери прозвучал подобно грому среди ясного неба. Впрочем, ясностью здесь явно не пахло. — Как долго ты собиралась скрывать это от меня? От меня! Её отца. — Если будешь кричать ещё громче — сам всё испортишь. Когда твоё серое вещество начнёт работать? Ты ей не отец! Усёк?! — Да, тут же по лицу видно! — По лицу говоришь?! Рыжие волосы — мои, зелёные глаза — мои, да у неё даже улыбка копия моей собственной! — Если бы ты мне улыбнулась, я бы это заметил. — К сожалению, у меня нет повода для радости, Булл. Ты отнял у меня надежду, отнял невинность, отнял мечты на лучшую жизнь. Забрал даже моё будущее. Когда ты уезжал, то подумал обо мне? Подумал о том, как сложно может быть мне? Конечно же, нет. Ты любишь только себя, Бланко, и если хочешь хоть иногда видеть меня и остаться моим другом — прошу тебя, не лезь в нашу с Джесси жизнь. Ты понял меня? Булл, ты понял? — Я всё ясно понял, Пэмми. — О, Господи, только не это прозвище. Терпеть его не могу. Оно вызывает у меня лишь отвращение. — Тебе его дал я... — Именно поэтому я его ненавижу. Она сделала паузу прежде, чем дополнить: — Я ненавижу всё, что связано с тобой.

***

Пэм Джанкер никак не могла набраться смелости и рассказать своей тёте — со стороны матери — о беременности. Примерно несколько месяцев, как она поняла по своему животу. Шансов на разумный, безопасный выход практически нет, к тому же денег на аборт попросить негде, а местный врач не только откажет, но ещё и растрепает кому попало. Всё решилось само собой одним днем. Через два месяца после теста, отец нашёл его в комнате своей дочери. И когда та пришла с очередного свидания с Буллом, который оставался в неведении, он уже ждал её, злой, раздраженный и опасный. Едва нога переступила порог их не уютного дома, стало ясно одно: что-то не так, атмосфера стала ещё более мрачной, чем раньше, повсюду валялись пустые бутылки, пепельница была заполнена сигаретами до отказа, и пепел из неё стал вываливаться на старый кофейный столик. Её тётя стояла возле раковины и смотрела в окно, словно не имела никакого к начинающейся ссоре между племянницей и её отцом; её медные волосы тронула робкая седина, она как-то сгорбилась, будто это на неё навалилось столь тяжкое бремя. На столе также валялся использованный тест для беременности, на котором красовались две красных полоски — подтверждение её приговора. Отец не счел нужным объяснять своей дочери, своей крови и плоти, зачем он рылся в её белье — именно там она спрятала его, опасаясь, что кто-нибудь увидит. Только несколько лет спустя, та стала подозревать, что он догадался о том, что она беременна. Гораздо раньше её самой. — Чьё это, Пэм? — спросил он. Голос его был обманчиво-спокойный. Как мёд, в котором притаился смертельный яд. — Моей подруги, папа, — ответила она и побледнела, увидив, как гневно сжался воинственный рот отца. «Я его не боюсь, я его не боюсь, я его не боюсь» Отец в два шага пересек комнату и распахнул на ней куртку, от чего её живот и груди вывалились наружу. Сердце испуганной пташкой забилось где-то глубоко. — Подруги? И эту подругу зовут Пэм Джанкер, да, маленькая потаскушка? — закричал он. — Ты серьёзно умудрилась залететь? — вопил он, тыкая толстым указательным пальцем ей в живот. — Папа, прошу, послушай... Тяжелый удар, направленный в самое хрупкое место на данный момент — живот. И в то же мгновение боль пронзает тысячными кинжалами, заставляя упасть на пол. Отец не позволяет ей даже лечь от острого недомогания. Тут же поднимает обратно на ноги и начинает трясти со всех силы, от чего даже зубы болят, сталкиваясь друг с другом. Она надеется, что он не выбъет их. — И кто же с тобой поразвлекался? Проклятая шлюха! — Поток ругани не прекращается, порой прерываясь тяжёлыми вздохами и выдохами. — Кто тебя обрюхатил? Кто, говори живо! Девушка почувствовала, как внутри пылает злость. Злость и ненависть. О, да! Наконец-то, она поняла, что это несправедливо, что она не должна терпеть это всё только из-за того, что её мать теперь в могиле. Тем временем он плюёт ей в лицо оскорбление за оскорблением, не забывая при этом встряхивать её. — Булл Бланко! И он заберёт меня из этой поганой дыры, от тебя и твоего смрада, сукин ты сын! — Я так и знал, грязная ты сука! Не надейся, что я разрешу тебе принести этого маленького ублюдка! Гадкого выблядка!... Он снова замахнулся, дабы ударить её, повалить на пол и начать избивать, как делал уже много раз. Теперь кое-что изменилось — ей нужно защищать не только себя. Пэм согнулась, стараясь защитить свой живот от безжалостных ударов отца, и, умоляя его остановиться, пыталась объяснить о том, что решит проблему сама. Сопли и слёзы стикали вниз, смешивались друг с другом, от чего она выглядела жалко, вызывая сочувствие и гнев отца. — Папа, я всё устрою! Я договорюсь с нужными людьми, только остановись... Но тот окончательно вышел из себя, позабыв о присутствии другого человека в их доме. Он снова ударил свою дочь, на этот раз гораздо сильнее, чем до этого, тем самым показав, что пощады ей ждать не стоит. После этого мужчина бросил её на кухонный стол, предварительно оттянув за рыжие волосы. Несколько прядей остались в его кулаке. Он держал девушку одной рукой, одновременно расстегивая собственный ремень; от вечного употребления алкоголя, руки его мелко-мелко дрожали, понадобилось не мало времени, чтобы освободить элемент гардероба для порки. Пэм, понимая, что сейчас произойдёт и стараясь избежать этого, попыталась освободиться, хотя-бы вывернуться из его хватки на несколько секунд, но беременность сделала её ещё более неуклюжей, чем прежде. Ремень обрушился на её ноги и спину неожиданно. Та почувствовала, как металлическая пряжка рассекает молочную кожу, как стекает по её бедрам кровь, как кричит тётя, как где-то запел хор, как приятно целовал её Булл тем вечером, когда они впервые занялись любовью. Всё это смешалось в единый круговорот, сопровождая её до потери сознания...

***

Нe обращая внимания на боль, тупой судорогой отразившейся по всему её истерзанному телу, Пэм, спотыкаясь об собственные ноги, брела к автобусной остановке. В голове билась лишь одна мысль, горькая и предательски ироничная: приехать к Буллу, сказать ему о беременности, а после убедиться, что с ребёнком — с их ребёнком! — всё нормально. Подъехал автобус, и от небольшой кучки пассажиров, разумеется, не укрылось её плачевное состояние, когда она вошла; не замечая их удивленных, жалостливых и брезгливых взглядов, девушка протянула кондуктору деньги за свой проезд и постаралась говорить спокойно, не шмыгая носом и не подрагивая плечами. Чувствуя липкие взгляды, слушая едва слышные разговоры, та села на заднее сиденье и отвернулась к окну, где рисовались водяные узоры. Надо же. Прямо клише какое-то, если случилась беда — сразу идёт дождь, иначе и быть не может. Но Джанкер ничего не видела, так как слезы застилали глаза, из носа всё также текло, вызывая отвращение у других сидящих. Отражение показывало её лицо — бледное, покрытое ударами, на губе запеклась кровь, ярко алела скула, бровь была расеченной. Не смотря на раны, синяки и прочие «подарки» от отца, она решила пойти пешком, хотя каждый шаг давался ей с таким трудом, что она чувствовала себя на грани смерти или же выкидыша. А впереди была ещё целая ночь, которую она и её малыш должны пережить с честью; он не мог умереть, он же из с Буллом будущая радость, счастье, миленький ангелочек. Она уже представляла, как они переедут, купят какую-нибудь квартирку, сделают уютную детскую; наверняка, устроят свадьбу. Ах, какие сладкие, невозможные мечты! Если бы она могла сделать их реальными, отдать всю себя ему, отдать свою любовь своим мужчинам — Пэм была уверена, что у неё под сердцем прячется сын, похожий на своего отца. Наконец-то, девушка оказалась перед дверью его дома и с ужасом обнаружила, что там никого нет. Совсем никого! Едва ли не завыв от отчаянии, она сползла по двери и нащупала рукой что-то под ковриком. Ключ! Как хорошо, что Булл этакий растяпа-забывака и всё время оставляет запасной ключ от дома под ковром; девушка без лишних сложностей открыла вход, с удовлетворением услышав, как щёлкнул замок, и слегка подтолкнула дверь. Пройдя несколько шагов по не самому чистому полу, она не сразу заметила, что на кофейном столике кое-что лежит. Записка. Раскрыв её, эмоции на её лице стали меняться друг за другом, постепенно став лишь тенью прошлых; в конце, она с истеричным визгом разорвала бумагу на мелкие кусочки. «Дорогая Пэм Джанкер, если ты читаешь это, то должна знать, что я уб уехал из города. Не ищи меня. Так было нужно. Будь счастлива» Для кого нужно было? Зачем? С чего он решил, что она может быть счастлива без него? На это Пэм не смогла найти ответы даже спустя несколько лет.