Не "всегда"

От переживаний разболелся тройничный нерв. Будто извращенный садист закручивает тупые шурупы в глазницу, замок челюсти, скулу. Ныли все зубы. Нестерпимо и безостановочно. Снейп, знакомый с прелестями Круциатуса, к такому точно готов не был. Заклинание исходит извне и, рано или поздно, заканчивается, а собственный организм способен изводить себя сутками. Чтобы отвлечься от этих ежедневных экзекуций, он пил обезболивающие зелья собственного приготовления и, наблюдая все прелести побочных эффектов от этих сборов, записывал эти наблюдения в пятнистый от реактивов и сока растений блокнот. С одной стороны, сонливость вроде бы помогала притупить душевные страдания, но с другой проблема заключалась в том, что доза требовалась все большая, а аппетит пропал вместе со вкусом к жизни. От природы худощавый, Снейп совсем истаял. Осунувшийся и похожий бледностью на вампира, он не расставался со склянкой во внутреннем кармане мантии. А вялость и апатию приходилось давить бодрящими составами, от которых становилось только хуже. Маниакальная стадия психоза делала его мнительным, желчным, нетерпимым и грубым. Но Северус уже не мог, да и не хотел останавливаться. Ненависть ко всему и вся позволяла чуть меньше ненавидеть себя самого. Ведь он, шутка ли дело, возомнил, что виноват в смерти Лили. Пророчество было и оставалось скользким местом в истории. Как будто бы Снейп и вправду направил перст самой судьбы на самого дорогого человека. Но иногда, когда зельям удавалось наложиться друг на друга, смягчая наконец нервное и физическое истощение, на ум приходили странные мысли — каждый сам кузнец своего счастья. Она сама выбрала тот путь, по которому шла, в том числе и смертельно опасную стезю борьбы со злом. Лили не ставила себе цели выжить любой ценой, и жернова притянутого за уши пророчества смололи ее в пыль. — Так больше не может продолжаться! — Помона плеснула в чайную чашку изрядную порцию виски. — Ты скоро съешь сам себя, как Уроборос! — И что мне, по-твоему, делать? Взять отпуск посреди семестра? — он готовился уничтожить ее — единственного друга — одним словом, но дурацкий умиротворяющий бальзам делал свое дело. — Нет, я всего лишь предлагаю тебе обратиться к маггловским средствам. У одной моей знакомой, есть подруга — маггла, — начала она старинную притчу о том, что одна баба сказала, — у той муж — врач… — О, Пом, я много чего знаю о жизни магглов, они ведь, когда лечатся, вечно колют себя иголками, как сектанты-членовредители. Видал я медицину магглов в отхожем месте гриндилоу. Он пьянел, и, странным образом, внутреннее и внешнее приходило в гармонию. Даже шутить получалось. Определенно, сегодня был особенный день. Кто знает, возможно просто болезнь вошла в стадию ремиссии, оттого и удавалось многое. Северус сменил руку, не обращая внимания, что порция в кружечке Спраут только прибавляется. Его не особо заботило, пьет ли Помона, если она готова его выслушать и скрасить одиночество. В этот вечер они много спорили. Упражнения пьяного ума способствуют, конечно, обретению истины, но, к сожалению, лишь той, что понятна самому пьяному человеку. Снейп не сказал бы, что, произнесенные им в пылу словесных баталий, признания являлись тем, что у трезвого на уме. Обычный Северус, под любыми зельями, растормаживающими сознание или усыпляющими его, думал о Лили. Пьяный Снейп строил глобальные планы на жизнь, в которых находилось место женщине, уюту гнезда. Только Спраут ушла, как он поднялся и нетвердой походкой направился прочь из замка. Северус любил прогуливаться в окрестностях Хогвартса. Уединение на лоне природы дарило благословенную тишину и пустоту. Оставаться наедине с самим собой оказалось не так и страшно. Он научился почти не думать в эти моменты, обращая внимание скорее на флору и фауну, чем на ветры, дующие внутри многострадальной головы. В этот раз предполагалось предаться праздному брожению. Ничто не угрожало теперь во тьме. С падением Волдеморта его соратники утихли, раскаялись и рассеялись утренним туманом. Он брел и брел без дела, не опасаясь удара в спину, немного не в себе, хотя как будто бы и начеку. Но это качество уже не способны были выветрить никакие муки и средства расширения сознания. Граница антитрансгрессионного барьера отдалась ласковым пульсом в солнечном сплетении. Сердце сжалось до боли, расправилось вновь, Северус хотел бы вернуться, но его уже кружило и плющило энергией переноса. Как будто вступил в услужливо подкинутый портал, ведущий, как водится, в самые неприятные места. Но не успел Снейп оглянуться, как пришло понимание неизбежного: он стоял посреди столовой знакомого дома. Стол покрывала новая лиловая скатерть. Горел напряженный маггловский электрический свет, сдирающий с предметов естественные тени. Мэри замерла, так и не поднеся ко рту чашку. Перед ней в вазочке лежало несколько печений, а на столе раскрытая книга. — Привет! — он машинально хлопнул себя по щекам, вновь ощущая себя рядом с ней двадцатидвухлетним, а не старцем с невозможным грузом жизни на плечах. — Здравствуй, Северус, — отвечала она с Дамблдоровскими нотками в голосе. — Я, м-м.. я не мешаю тебе? — нашелся он немедленно, по привычке изворачиваясь, хотя Мэри вряд ли ударила бы его для профилактики даже легким Летучемышиным сглазом. — Ну что ты, Сне-е-йп! — протянула она так, что у него встал. Северус давно не упражнялся в интиме и не был готов к настолько молниеносной реакции своего организма. В голове мгновенно образовался звенящий мощный набат зова инстинктов. Он видел сейчас перед собой молодую женщину, знакомую и благосклонную, которая звала его, подобно вейле. Мэри выглядела усталой и осунувшейся, но в ее домашнем, далеком от совершенства виде, крылся соблазн реальности происходящего. Он все еще медлил, осмелившись лишь разглядывать человека, в чей дом бесцеремонно ввалился, не объявляя о цели визита. Она же встала и подошла, поправила на его виске спутанные волосы, успевшие изрядно залосниться к вечеру, взяла за шею, притянула и поцеловала в тонкие губы, хранящие привкус огневиски. Жажда, пробудившаяся со скоростью груженого состава, идущего по прямой, сбила их с ног. Они кружились, натыкаясь на стены и предметы мебели, Снейп сжимал ее задницу, думая, очевидно, вылепить из нее, как в детстве из песка, слово — "хочу", или "люблю", но это не точно. Может быть, он лепил целую фразу, ощущая, как она прижимается всем своим телом. Мэри была мягкой, теплой, живой, отзывчивой и инициативной. Страшно подумать, что в ней крылось столько качеств и умений, свойственных, скорее женственной зрелости, чем его ровеснице. Ведь он мог только реагировать на ее призыв, как одноклеточный, морально несформированный, самец. Если только не предположить, что это МакДональд так на него действовала: заставляла его быть совершенно другим — уязвимым и открытым, голым не только телом, но и душой… Снейп смотрел в потолок, по которому метались беспокойные тени от уличного фонаря. Стоило задернуть глухую занавесь, но Мэри попросила его не делать этого — она хотела его видеть. Первый, после долгого перерыва, секс произошел и вовсе при свете. Она так пристально его разглядывала, то приближаясь к шраму на груди, то отдаляясь и скользя руками, запоминающими каждую черту, что Снейп почувствовал себя желанным и физически красивым. Собственные наблюдения, противоречащие отражению в зеркале, заставили смеяться. И она смеялась с ним вместе, считывая его улыбку руками и губами, прислоняя к его смеющемуся рту грудь и живот, которые он поглощал, как голодный галчонок. Он улыбался, дразня языком кисловатую, почти пурпурную интиму половых губ, похожих на очертания цветка каллы, если сжать их в горсти. И слушал симфонию ее стонов. Она отдыхала, обвивая его одной ногой и привстав на локте. Кончики пальцев порхали по лицу, отмечая горбинку выдающегося носа, рисунок скул и впалых щек, тонкую ниточку губ, расслабленных настолько, что у них появился мягкий рельеф, о котором подозревала только она. Мэри знала о нем что-то такое, чего никогда не знала Лили. Она чувствовала, как безотчетно он стремится к нежности. Северус, вопреки ожиданиям, не вымещал на ней зло и неудовлетворенность; напротив, обращался с ней, как с фарфоровой куклой. Дабы не нарушить удивительного волшебства, происходящего здесь и сейчас, без подтекстов, ролей и ложного служения силам света или тьмы, он не сказал ни одного двусмысленного слова, потому что служение любви фальши не терпит. — Как ты думаешь? — прервал он молчание первым. — Ты могла бы меня выносить дольше одной ночи? — Конечно, — произнесла она тихо в ответ. — Я ведь люблю тебя. — Правда? — он повернулся на бок и с силой пригладил ее волосы. — Просто, я боюсь, что не нужна тебе. Точнее, нужна, но это, скорее, для того, чтобы вылечить очередные раны. Я ведь вижу, что твое сердце разорвано в клочья, слышу, как оно бьется — глухо и неровно. — Да, вероятно, — прогнусавил он себе под нос, — но сейчас я чист. Есть только ты. — А большего мне и не надо! Он спал так, как не спал со времен младенчества, когда настроением руководит не сложный набор чувств, обусловленных жизненным опытом и превратностями судьбы, а физический либо комфорт, либо дискомфорт. Ему было хорошо, уютно, тихо и тепло. Ложе пахло женщиной, наполняя легкие негой разврата и защиты. Ему вообще не хотелось бежать и двигаться, кроме как в такт ее телу, бьющемуся в экстазе. Разом исчезли долг, служба, постылые обязанности, ложные соратники, прошлые жизни все вместе взятые. Все меркло, хотя над маленькой спальней уже властвовало утро, и рассвет наполнил комнату серыми тенями. Животом, грудью и бедром он ощущал ее спину. Мерное дыхание колыхало его на мягких волнах, а округлые очертания попы наполняли утро прекрасным утренним смыслом. Из-под простыни выглядывала лодыжка и маленькая ступня со прозрачным пузыриком свежей мозоли на пятке. Жизнь бежала по венам искрящимся потоком шампанского… И он остался. Через неделю их уютное гнездышко посетила общественная сова. На открытом конверте, витиеватым почерком, всего два слова: «Тебя ждать?» Снейп порвал письмо и сжег его невербальным Инсендио. Внутри все бурлило, но, как бы его не переполнял гнев, он все же видел, что сделает следующим шагом. Мэри ждала его и любила. К ней всегда можно было вернуться, ничего не вычеркивая, не обещая, не зная, как и когда судьба организует следующую встречу. Неделя вдвоем оказалась прекрасным сном. Забота о пище, разговоры, повседневные ритуалы, внезапные вспышки страсти и совместный сон — все казалось чудом. А чудеса имеют свойства заканчиваться. Вечером того же дня, не сказав и двух ободряющих слов на прощание, не обещая вернуться, он ушел. Северус стоял в кабинете директора, протягивая хищно скрюченные пальцы к шее старика. Воздух вокруг него искрился, на насесте, почуяв недоброе, суетился Фоукс. — Мальчик мой, не переживайте, а лучше женитесь. Прямо сейчас, пока страсти не заменил холодный рассудок. Видите, куда приводит вечный поиск? — Дамблдор красноречиво окинул взглядом личные покои, что не равнялось уважаемому завидному посту. — Директор, Хозяин, Повелитель, — путался он, кровь пульсировала в висках, — Альбус! Я же не достоин ее!