Октябрьское яблоко

      — А давай.       Губы Люцифера расползлись в широкой улыбке. Когда они пили вместе в последний раз?.. На Рождество. До этого… на его день рождения, и больше, наверное, никогда.       — Вряд ли отец обеднеет, если взять несколько бутылок, верно? По крайней мере не увидит, — усмехнулся Люцифер, и Михаил лишь вздохнул. Не увидит, это точно.       Они вместе отправились на кухню и прямо там открыли первые бутылки.       — За светлое будущее тёмнокожего мальчика, да примет его современное общество, — торжественно провозгласил Люц и несильно стукнул своей бутылкой о чужую. Ему действительно было интересно, как сложится жизнь Рафа, учитывая его цвет кожи и высокое положение в обществе его новой опекунши.       Холодное пиво приятно растекалось по горлу и, кажется, уже остужало мысли. Люцифер убрал бутылку ото рта, поморщился, немного подумал и сделал еще несколько глотков, за пару подходов осушив больше половины. Майкл отправился в гостиную, и Люци последовал за ним, уверенно прихватив начатую упаковку.       Гостинная воистину огромна — куча мебели, которой, дай бог, пользовались хоть раз в неделю. Был и камин, со временем ставший скорее декоративным. По сторонам от него поднимались лестницы, и перила их опоясывали весь второй этаж — находясь на нём, можно было свесить ноги меж прутьев и смотреть на людей внизу. По крайней мере до тех пор, пока ноги пролазят меж прутьев. А за спиной тогда будут двери в кабинеты, спальни, ванны, но на первом этаже дверей тоже немало. Шкафы, стеллажи, один — с пластинками. И проигрыватель рядом. Ну конечно. Опустив бутылки на столик, Люци отправился к нему. Он не выбирал долго — поставил Элвиса Пресли, и, пританцовывая, зашагал к брату, устроившемуся в одном из кресел.       — Здесь жило человек пятнадцать, — задумчиво начал Михаил, — я помню, как спускался иногда утром и видел их, собирающихся работать. Родители так доверяли им. Это странно. Но, насколько мне известно, эти люди давно работали на нас, чуть ли не поколениями. Такой большой дом, и мы в нём одни. Втроём, но сейчас… я помню, как эти люди сновали здесь, но теперь, когда Раф уехал, эта комната кажется особенно пустой.       Люцифер посмотрел на него своими пронзительно голубыми глазами, и Майку в который раз показалось, что тот видит его насквозь.       — Да ладно тебе. Здесь ты и я. И музыка. Она заполняет всю комнату, это точно.       Песня сменилась. Люци вскочил с кресла, принимаясь танцевать. Он приблизился к брату, схватил его за руки и потащил танцевать тоже, но тот отпирался, и в конце непродолжительной шуточной драки оттолкнул его ногой. Младший принял поражение достойно, так, будто и не пытался утащить Михаила с собой, и принялся самозабвенно двигаться в такт музыке, прибавив громкость и периодически прерываясь на то, чтобы выпить ещё. А иногда и не прерываясь. Майкл с улыбкой наблюдал за ним, иногда постукивая пальцами по подлокотнику кресла или бутылке. Когда пластинка закончилась, Люц с видом величайшей озарённости не стал её переворачивать, а убежал наверх, откуда вернулся с гитарой. Он не попадал по струнам и путал лады, что забавляло Михаила, но в итоге он забрал гитару. Стал играть людей-спичек, и Люц, встрепенувшись, следил за ним и запел, к удивлению обоих попадая в ноты. Определенно, петь у него получалось лучше.       Люцифер смотрел на Майкла, игравшего с закрытыми глазами, и поражался тому, как хорошо у него получается. Тут скорее всего дело в тренировках. У Люца так не получается, и это злит, но сейчас он думает не об этом. Сейчас он думает о том, как ловко тонкие пальцы брата скользят по грифу, как красиво тёмные, почти чёрные волнистые локоны обрамляют лицо. Обычно он собирает волосы, но теперь они растрепались, и смотрится это потрясающе. Такое удивительное сочетание мужественности и женственности, что можно пялиться вечно. Даже щербинка между передними зубами, которую сам Майк искренне ненавидит, кажется милой, хотя привычнее, конечно, отпускать на эту тему тупые шуточки. Чуть кривые зубы, но это не бросается в глаза, а только делает оригинальнее его улыбку. Иногда, когда Михаил особенно бесил его, Люци думал, какой необычный след останется на его пальцах от этих зубов, если вмазать прямо по ним. Однажды (к собственному изумлению) он думал, как, должно быть, странно вести по ним языком. Примерно тогда всё и началось.       Люц не сразу угадал Орбисона — в исполнении Майка он звучал немного резче, но тот услужливо повторил такт, чтобы Люци мог петь с начала. После Майкл выбирал песни полегче, для них обоих. А потом Люциферу надоело, и он растянулся поперёк кресла, свесив ноги с подлокотника и умиротворённо прикрыв глаза.       Услышав шаги на лестнице, приоткрыл один глаз. Хотя, разве много вариантов, кто это может быть?       — Здесь пахнет алкоголем, — безразлично заметил Чак. Михаил перестал играть.       — Это от тебя, — почти так же пофигистично ответил Люцифер.       Чак спустился с лестницы и остановился у неё, повернув голову в сторону сыновей. Он не носил очки дома, при них, и когда Люцифер смотрел в его незрячие глаза, возникало странное ощущение, будто он видит отца голым. Он закрыл глаза.       — Почему вы решили отказаться от брата? — наконец спросил Чак.       — Что, прости? — нахмурившись, переспросил Люц.       — Рафаил. Он связывал вас, да? А теперь вы легко можете уехать.       Люцифер понимал, что речь не о нём. Он ещё учится в школе и ему нет смысла бежать куда-то, а вот Михаил действительно может поступить в какую-нибудь академию, или консерваторию, или где там ещё музыкантов учат, и приезжать домой только по большим праздникам. Если захочет, конечно.       Михаил поставил на пол гитару. Отец говорит о Рафе как о препятствии для него, и это довольно обидно, ведь Майк любит его. Оказался с ребёнком на руках, даже не закончив школу, как неаккуратная девчонка. С чужим, но всё равно любимым, потому что если не любить ребенка, он вырастет психом; потому что невозможно не любить того, в кого вкладываешь частичку себя. И вдвойне обидно от того, что эти нападки напрасны, ведь он всё равно не может уехать.       — Я хочу в Диснейленд, — сообщил Люци, сев в кресле и потянувшись за новой бутылкой. — Вообще, отказалась от Рафа только твоя тупая подстилка. А мы растили его. В самый тяжёлый период. Так что не надо говорить так, будто мы виноваты, что ты не успел выта…       — Люцифер! — одёрнул брата Майк, одновременно удивлённый тем, что тот встал на его защиту, и недовольный тем, что он опять злит отца.       — Я просто говорю правду. Мы любим Рафа, и Амара его любит, и Гейб. Раф вырастет в Нью-Йорке, чёрт возьми, и его воспитает тот, кто разбирается в этом лучше подростка и подростка-переростка, — добавил младший, отхлебнув немного пива.       — Отсутствие зрения не помешало бы мне общаться с ним. И наставлять. Но, наверное, ты прав — пусть этим занимается Амара. Встретившись с Габриэлем, я убедился, что у неё получается лучше.       Повисла пауза.       Люцифер задумчиво уставился в пол. Он, конечно, не ангел (что иронично), но быть хуже Габриэля… от этого плевка ему не оттереться.       — Он просто не жил с тобой. Если бы он видел тебя каждый день, да ещё и брал пример, как все нормальные дети, ты бы так лестно о нём не отзывался.       Чак открыл рот, чтобы возразить что-то, но прозвенел звонок. Михаил открыл дверь — пришла Джо. Она поздоровалась и мило улыбнулась: теперь вот эта юная девица — глаза и руки старшего Ширли. Он вот уже несколько лет пишет книги — дело, несомненно, важное, ради которого можно просить помощи у другого человека. В отличие от ведения дел какой-то фермы.       — Здравствуй, солнце моё, — Люци расплылся в улыбке, но Харвелл ответила ему коротким «привет».       — Вы уже решили, как поступит Хорхе? — с интересом обратилась к Чаку. Тот пробормотал что-то, быстро отвернувшись, и зашагал наверх. Джо последовала за ним.       Когда эти двое почти скрылись из виду, Люц прокомментировал: — Извращенец.       Михаил лёг на диван. Не хотелось ни о чём думать. Хотелось просто ощущать лёгкое опьянение и расслабляться, но кривые мысли метались. Очевидно, что Люци просто выделывается, но каждый раз, когда он выказывает такое внимание Джо, внутри будто что-то загорается. Что, если она правда ему нравится? Чёрт. Ей пятнадцать, она красивая, Люци почти шестнадцать, и это самое время заглядываться на девчонок. Это нормально.       — Что за тяжкие думы думаешь? — услышал Майк над самым ухом и невольно вздрогнул. — Куда поступить, чтоб подальше?       — Куда врезать, чтоб поярче, — мрачно отозвался старший.       — Сюда, — светловолосый улыбнулся, поставив палец под глазом и чуть потянувшись лицом вперёд, демонстрируя это место.